Глаза цвета птицы счастья

Илья Курякин был проблемным студентом. Еще бы – постоянные вспышки гнева, способность разгромить к херам собачьим аудиторию и приложить преподавателя – слава богу, только в теории, - к доске с такой силой, чтобы вогнать его в кому… Мало кому подобное могло сойти с рук. Но он был технарем, так что задротов очкастых в их универе и так хватало, а вот народу в секции бокса – нет. Нужно же было хоть кому-то представлять честь университета в межуниверских соревнованиях – хоккейная команда была откровенно слабой, футбольная, как и все русские футбольные команды, и вовсе оказалась дерьмом. Илья Курякин был надеждой универа, который и учился хорошо, и на соревнованиях хорошие места занимал. Обычно первые. Почти всегда первые. Всего однажды занял второе, но он тогда болел, а выхода иного у тренера не нашлось. Быть может, именно поэтому его еще не вышвырнули, но, как говорилось часто между студентами, комендантам закон не писан. - Если я увижу еще раз, что вы тут трахаетесь, я выволоку эту шлюху за косы! – прохрипел Анатолич, от которого адово несло перегаром. Вполне очевидно, что ему под градусом всякое мерещилось, потому что Габи пришла помочь Илье разобраться с квантами и сидела на его кровати – потому что ничего больше в комнате не было – вполне себе одетая. – Бабы в бабском общежитии живут, пусть там и остается! - Я имею право здесь находиться. Это и моя общага тоже, - фыркнула она и истинно по-позерски нацепила на себя солнцезащитные очки, хотя какие к черту солнцезащитные очки могли быть в общажной комнате?! Вечером?! Зимой?! Она была права. Это было общежитие для иностранцев, да и сама Габи говорила с легким немецким акцентом; Курякин же был тем самым студентом, которого универ любил, но не слишком сильно. Да, не настолько сильно, чтобы поселить в самую отремонтированную общагу и самую новую, вместо этого запихнув его к забугорным всяким малазийцам. Как скрипели его зубы, когда он только въехал в эту комнату. - Я не буду жить здесь! Как чесались его кулаки, когда к нему подселили соседа. - С америкосом? Вы вообще в своем уме, какого хера он забыл в России вообще?! Теперь же у него пальцы болезненно сжимались от того, что Анатолич задолбал в край уже. Да, у него были ключи от всех комнат – ну зашибись просто, мечта старого извращенца алкоголика. Если бы Илья был здесь с девушкой – голой девушкой, - он бы без зазрения совести начистил бы рыло коменданту просто за то, что он посмел подглядывать за девчонками без одежды, и вся общага бы его поддержала. Они. Имели. Право. Трахаться. Только вот не хотелось что-то, чему не мог перестать огорчаться Анатолич, снова и снова открывая двери комнат студентов, приводящих к себе девчонок. Реформу ж уже провели – девчонки с парнями живут в одном здании, но на разных этажах, а этот совковский старикан все никак привыкнуть не мог, что «в одной комнате» не равноценно «через девять месяцев рожать». - Для тебя свой этаж есть, вот и сиди там на кухне, - бросил комендант, кривляясь. - Это оскорбительно! – фыркнула Габи. - Да ты все равно на факультет попала благодаря сиськам и ляхам, - сжал Анатолич сигарету в пальцах. Комендант чертов, сам правила общаги нарушает, а потом валит на студентов все. - Анатолич, я тебе морду начищу и не посмотрю, что тебе под семьдесят, - поднялся медленно с кровати Курякин, потирая кулаки, и комендант фыркнул. - Ну давай, засранец, - сплюнул он на пол. Зубы Ильи скрипнули. Наполеон только. Помыл. Пол. Это была последняя капля, как и для подошедшего вовремя соседа по комнате, который, услышав от с интересом наблюдавшей за избиением старика Габи, в чем дело, изящно и по-джентльменски шарахнул Анатолича зонтом, который только-только купил на какой-то выставке. Илья сказал ему, руки отряхивая от крови: - Мажор хренов ты, Соло. Наполеон сказал ему, глядя печально на новый зонт: - Безмозглый ты, Курякин. Деканат, ректорат и директорат общаги сказали им: - Выселены. Оба. «И скажите спасибо, что не отчислены». Примерно так господин Курякин и мистер Соло оказались на улице с парой чемоданов, кипой конспектов, парой ноутов, одним паяльником и одной шахматной доской на двоих. В таком же виде они заявились к мужику странного вида, которого нашли по объявлению «сдача квартир студентам недорого», и тот без лишних вопросов дал им адрес, ключи и забрал те деньги, которые являлись половиной зарплаты компьютерного техника-русского и официанта-американца. А Илья впервые за долгое время вздохнул спокойно тем вечером, когда он просто сидел на диване, краем уха слушая спортивного комментатора – господи, как будто что-то могло произойти интересное, это же Россия на футбольном поле, о чем вы вообще, - и поглядывая искоса на Наполеона. Тот был в джинсах – русского производства, - и светлой футболке – такого же русского производства. Он открыл русский холодильник и достал оттуда русское пиво, открыл быстро и приложился губами к горлышку, все над открытым холодильником нависая и вглядываясь в зияющую пустоту. Лишь только сосиски сиротливо лежали в морозилке. Рука Ильи замерла, и он губами зубочистку обхватил. Наполеон был… Таким американским. Илья с самого детства ненавидел все американское, а еще больше ненавидел то, что без американских товаров жить невозможно уже было. Потому-то он так и орал, когда Соло к нему заселили. Но все люди меняются. Правда была в том, что Анатолич никогда бы в принципе не мог застать Илью и Габи трахающимися, потому что Курякину нужна была задница вовсе не этой бравой немки. Он смотрел на руки Соло, на его крепкие плечи, на широкую спину. Он смотрел на его ухоженные ногти, на тонкие пальцы, на синие, словно птица удачи, глаза, на черные, словно вороново крыло, волосы, и по-настоящему мужские хваты. Задница у Наполеона была ничего, по словам Виктории. Илья не был так хорошо знаком с вопросом, чтобы не соглашаться. Наконец, американец закрыл холодильник, предварительно достав оттуда еще одну бутылку, и, пройдя мимо Ильи, протянул ему ее. А сам уселся на другую сторону дивана, бросив взгляд сначала на телевизор и позорный счет 4:0 в пользу Исландии. - Не стыдно за страну? – усмехнулся он. Илья понял, что это шутка. Ему понадобилось время, чтобы научиться различать такие штуки, как юмор и сарказм, но Наполеон приучил его. У него был дар к подобному. - Американцы играют хуже. - Потому что американцы не любят соккер, - отпил из своей бутылки Наполеон опять, осторожно кладя чистые ноги на журнальный столик, и опустил глаза на шахматную доску. – А здесь что? Илья переставил коня на F8, долго не раздумывая. Его время вышло, когда он смотрел на плечи Соло, и дополнительного не полагалось. - Ты раньше играл лучше, - ответил ферзем тот. – Мат. - Нужно было пойти пешкой на E5, - пробормотал Илья, не желая отвечать на столь явный подкол, а потом глянул на пиво в своей руке. – Безалкогольное? Мы так не напьемся. - Мы едим, а не пьем. Пиво – жидкий хлеб, - качнул головой Наполеон. Оглянулся с тихим вздохом. Завтра у них было пять пар, но Курякин, казалось, ничуть не беспокоился по поводу этого. Не только потому, что спорт-представителям университета вроде него давалась халява на посещение, нет – просто… Смотрел футбол. И сжимал кулаки крепко бы от злости, если б смотрел внимательно. - Ты видел? Здесь одна кровать, - подал голос Соло. - Будем спать на диване по очереди, он раздвижной. Я первый, - перевел взгляд на него Илья. - Я не возражаю. Илья отпил немного из своей бутылки. Он был русским – но он не любил пить, и пусть градуса в его пиве не было, все равно какое-то… Не очень приятное ощущение оставалось, будто он сам себя предает. Когда они заносили вещи, они встретили старуху с нижнего этажа. Она просто сказала, что опять чертовых пидоров наплодилось и спасу от них нет. Она была не так уж и не права. - Та старуха сказала, что мы похожи на гомосеков, - подал голос Илья, а Наполеон вздохнул. - Если будем спать на одной кровати, она уверится в этом. Голос Курякина не дрогнул. - Я гей, Наполеон. Илья не помнил, чтобы осознавал это четко и ясно. Просто никогда не понимал, почему все так хотят залезть под юбку, увидеть великолепную сверкающую вагину и присунуть в нее. Не осознавал, почему обязан найти себе дойную корову и носить ее на руках на свадьбе, а дома бить, чтобы слушалась. Он никогда не хотел целовать ту же Габи, которая была не единственной, кто был не в курсе, но после одного поцелуя перестала настаивать. Почувствовала, может. А тем временем Курякин начал засматриваться на своего забугорного соседа, теперь же просто уже делая еще один глоток. Ему вдруг так резко захотелось водки – так, чтобы память отшибла и ему, и Наполеону. - Сочувствую, - ответил тот после некоторого молчания. – Жаль, что ты родился в этой стране. - Если парни в секции узнают, они могут решить забить меня до смерти, - произнес Илья отрешенно. – У них не получится, но они попробуют. - В Америке тебе было бы лучше. Курякин сжал бутылку сильнее, но не настолько, чтобы по ней пошли трещины. Он не хотел лечить многочисленные порезы ладоней. Наполеон простонал озлобленно, когда русские пропустили еще один мяч, и поджал губы, к Илье поворачиваясь. А тот на него не смотрел. - У тебя есть кто-то? Илья посмотрел на него, как на идиота. - Нет. - Тебе кто-то нравится? – задал еще один вопрос с улыбкой Наполеон. Он приехал по обмену в первом семестре второго курса; наверное, в Америке он сталкивался с такими ситуациями. Наверняка у него была парочка геев-дружбанов. Илья уныло скрипнул зубами. Американец здесь был Соло, но Курякин стал геем без извращений с ним. Все оказалось совсем не так, как говорил Киселев или прочие мудаки с российского ТВ. Это было просто хуже. - Я снимаю с тобой квартиру, Наполеон, вовсе не из-за твоих девчачьих глаз, - пригубил снова Илья. У него осталась всего половина бутылки, а живот сводило от желания съесть хоть что-то – да только вот кастрюли остались в общаге. Они забыли их забрать, и даже те сосиски в морозилке оказались вне зоны досягаемости. Завтра Илья пойдет в магазин и заскочит к Габи, чтобы взять сковородку и хоть какой-нибудь ковш. Если Наполеон не сбежит от него, потому что такую плату за квартиру в одиночку Курякин просто не потянет. - Или из-за них тоже? – усмехнулся Соло. - Господи, бесишь, - устало глянул на него Илья, ставя бутылку на пол около ножки дивана. Он сидел в черном, словно на похороны собрался. Быть может, его в этом и похоронят. Это же Россия. Оторвать взгляд от Соло было можно, но Курякин не спешил. Он просто смотрел на него – на его лицо, на его шею, на его… Чертовы глаза. Чтобы понять, когда бить в ответ, если что. Так поступали в России – но и в Америке злобных уродов хватало, и Наполеон пусть и был всегда дружелюбным джентльменом, ничто не могло заменить в душе Ильи русскую подозрительность. Наполеон тоже отставил бутылку – на столик, а ноги с него убрал. - Мне очень приятно слышать, что и мужчинам я нравлюсь, - выстроил он длинное предложение без ошибок. За почти три года он выучил русский почти идеально, и оставался лишь небольшой акцент. Этот акцент сводил Илью с ума, когда он был в душе один. Сам с собой. - Спасибо. - Заткнись, - процедил Курякин. Соло открыл было рот – и тут же захлопнул. Он знал, что Илью лучше не злить – уяснил за все то время, что жил с ним, но злить Курякина вовсе не входило в его планы. - Ты тоже очень красивый. - Я не говорил, что ты красивый, - прикрыл глаза Илья. Когда он открыл их вновь, Наполеон оказался ближе, куда ближе противоположного конца дивана. Он был чертовым любопытным американцем, который, как знал каждый на их курсе, ради исследования загадочной русской души пойдет на многое. Илья отказывался верить в то, что он не остановится. Он просто смотрел, как приближается Наполеон, дыша все реже и реже, и мрачно считал десятки сантиметров. Десять. Семь. Три. Один. Илья не взял его за руку и не дал схватить свою. Он его не обнял и не схватил. Он просто поймал его дыхание, дыша вместе с ним, а потом поддался, позволяя целовать себя крепко и сильно, но в то же время осторожно и по-подростковому любопытно. Даже здесь Наполеон не мог быть мужчиной. Или, может, он просто хотел, чтобы Илья запомнил их первый поцелуй – потому что у Курякина была особенность забывать о том, что американец делал идеально. Его губы были на вкус как пиво, но вся его сила не заставила Илью сгорбиться. Он сидел с ровной спиной, целуя в ответ, но не шевелясь, по-мужски напористо, чтобы не дать Соло больше ни единого сомнения. Как и шанса. Когда их связь оборвалась, Илья так и остался сидеть. Он смотрел на губы Наполеона – тот улыбался, но вовсе не зло или триумфально, а, скорее, обрадовано. Он будто знал, что Курякин не посмеет и моргнуть, а потому раскрыл его губы уверенно тогда – и отпускать не собирался, целуя медленно и глубоко, и даже по-настоящему чувственно. Илья запомнил каждый миг этого несовершенного момента. Чтобы потом припоминать. - Хреново, когда твой друг смеется над тобой, - произнес он наконец. – Ты никогда не приводил парня к нам. Я не верю. - Америка – страна широких интересов, - изогнулась бровь Соло, будто насмехаясь. – Будешь моим первым. Он дышал не тяжело, но акцент стал еще заметнее. Илья не удержался. Потребовалась доля секунды, чтобы рукой вцепиться в шею Соло и притянуть его к себе, отбрасывая болезненный стон сердца. Храбро. Глядя прямо в глаза. И не смея думать о том, что кто-то может пожалеть. А больше было и не надо.