Дверь напротив

Из открытого окна в квартиру пробирался ноябрьский холод, лаская кожу ледяными прикосновениями. Шуршит занавесками, навязчивой трелью звучит по стеклу, придавая напряженному моменту особую значимость. Темнота обволакивает мягким бархатом сознание. Тихо. Так тихо, что можно услышать биение собственного сердца, наслаждаясь его сбивчивой музыкой. Кофе быстро остыл. Керамическая чашка не смогла долго сохранить тепло, и теперь он промозглой горечью оседал на языке. Итачи пил кофе неспешно, растягивая момент, словно смакуя свою собственную душевную черноту, разлившуюся горькой патокой по венам. Обледеневшие пальцы даже не ощущают прикосновения к керамике чашки. Полная пустота и обреченность. Да, наверное, именно в это слово обратилась его жизнь. Агатовые глаза его плотно прикрыты, шелк длинных ресниц трепещет под порывами холодного ветра, хозяйничающего в его квартире на правах полноправного хозяина, а слух выхватывает обрывки фраз, долетающие к нему через лестничную клетку и две закрытые двери. Половина первого ночи, город погрузился в аморфное состояние, доживая до утра. Дверь напротив хлопнула, громко, нарушая привычную идиллию - тишину. Кофе закончился. Итачи ставит чашку в раковину, неспешно споласкивает ее, выжидает. Мерит секунды ударами сердца, спокойными и размеренными. Слушает, как журчит вода из крана. В полумраке квартиры он выглядит белесым призраком, заглянувшим на огонек случайного путника. Бледная кожа мерцает в неровном свете настенного светильника, принявшего на себя обязанность разгонять подступающую со всех сторон тьму. Черные волосы рассыпаны по обнаженным плечам щупальцами мифического существа. Лицо его отчужденное, сдержанно холодное, красивое в своей суровости, будто он знает все наперед и от того испытывает смертельную скуку. На самом деле Итачи устал, устал так, как способен лишь человек в окончание своего жизненного пути. Когда не осталось невыполненных дел и стремлений, когда собственное дыхание отравляет ядом. Когда само пребывание на бренной земле тяготит сознание. Из этого круга нет выхода, он замкнулся бесконечной кольцевой носясь по кругу. Сойти с поезда — значит погибнуть под колесами, мчащегося с бешеной скоростью состава. И он снова варится в этом адском котле, позволяя демонам терзать собственную душу. Дверь напротив хлопает снова. «Вернулся» — проносится мысль в голове Итачи, и следом начинается второй акт ругани и отборного мата, долетающих до него лишь приглушенными хрипами. Идиллия. Итачи снова наливает кофе. Чайник остыл, но у него нет желания палить язык кипятком. Скоро все закончится. Холод пробегает по спине, покрывая кожу россыпью мурашек. Голая кожа груди покорно принимает его, а тело не дрогнет, под ледяными прикосновениями. В воздухе ощущается морозная свежесть, но снега нет, лишь жидкая грязь после проливного дождя покроется тонкой коркой льда к утру. Дверь хлопает в третий, финальный раз, заставляя Итачи подняться с места, оставив недопитый кофе остывать на столе. Легкая футболка скользит по телу, скрывая матовую бледность кожи под темно-серой тканью, в цвет спортивных штанов. Пачка сигарет привычно ложиться в руку, прежде чем молодой человек устремляет неспешные шаги на открытый всем ветрам балкон, откуда так противно тянет холодом. Часы замирают, начиная его персональный бег по кругу. Проще было бы все разорвать. Поставить жирную точку. Дернуть стоп-кран и сойти с проклятого поезда, но Итачи никогда не заставит себя перейти грань. Пустая тьма внутри его сущности не позволит остановиться. Бешеный поезд никогда не сойдет с рельс. Он знал это с самого начала, тогда еще лелея надежду глубоко в груди, но уже давно не питая призрачных иллюзий — все тщетно. Так будет продолжаться раз за разом, опуская его на самое дно, пока воздух в легких не закончится, селя ощущение близкой гибели, а после, точно издеваясь, вытолкнет его на поверхность, давая надышаться вдоволь. В этот раз прижатым ко дну Итачи оставался дольше обычного, дольше прошлого раза, когда думал, что сходит с ума. Раз за разом периоды затишья за дверью напротив становились длиннее, и Итачи знал, что рано или поздно все закончится, и не он сам остановит этот поезд. Он слишком поздно понял, что увяз и выбраться уже не сможет. Слишком поздно осознал, что за сила держит его в этой крошечной однокомнатной квартире, холодной и одинокой. Слишком поздно, чтобы не позволить яду пропитать вены и отравить разум полностью, лишив собственной воли. Рано или поздно все закончится, что останется ему — Итачи не знал. Снова слезы и тушь, растекшаяся под покрасневшими глазами жирными полосами. Снова трясущиеся руки нервно сжимают тлеющую сигарету, тянут ее к губам, отчаянно, жадно — будто в ней сосредоточен весь смысл жизни. Проклятое «снова». Слово, от которого Итачи не избавится по собственной воле. Он знает, что будет дальше. Что ждет его в следующие две недели, пока «Он», что только что спешно покинул квартиру напротив, не вернется, заклиная всеми Богами, что подобного никогда не произойдет. Она снова простит его, уйдет, извинится перед Итачи, но по-другому ее жизнь не имеет смысла, как и его. И он затаится на своем одиноком дне, будет ждать следующего глотка кислорода. Когда в половине первого ночи через двери и стены его слух настигнет шепот скандала. Он снова будет рядом. Позволит ей остаться, войти в его дом, постель, мысли и чувства, а после отпустит, когда придет время. Замкнутый круг, которому нет конца, но и разорвать его — нет сил. Что-то сломалось в Итачи, уже давно, но пока он не нашел причин поломки. Тонкий шлейф ментолового аромата окутал легкие, прокрался в самые потаенные уголки, щекоча обоняние. Ветер не уносит его, словно издеваясь, играя на нервах опасной бритвой. Она курит редко, лишь когда «Он» уходит в очередной раз. Пачка сигарет хранится на подоконнике, почти пустая. Итачи закуривает тоже и молчит, позволяя ментолу ласкать обоняние. Тишина окутывает со всех сторон, словно мантия, укрывая плечи от пронзительного ветра, который почти не чувствуется. — Как ты? — Итачи не смотрит на нее. Знает, что сердце предательски екнет, а не этого она от него ждет. Вечно холодный и сдержанный, но дающий успокоение, которого жаждет ее измотанная душа. Итачи понимает, что и ей тяжело от этого капкана, в который угодили они все, но и она не хочет искать из него выхода. Они так прочно засели в этой игре, что уже и не представляют иной жизни, кроме как на троих. Она тяжело вздыхает, пропуская всхлип, утирая нос тонкой рукой с зажатой в пальцах сигаретой. Дым призрачной дымкой окутывает ее опухшее от слез лицо, растворяя черты, словно в тумане. — Нормально. Она всегда так говорит, но Итачи знает, что это неправда. «Он» причиняет ей боль, а она с упорством заядлого мазохиста позволяет вытирать об себя ноги. Но рядом есть Итачи: преданный, надежный, верный, спокойный — не любимый. Лишь утешение в момент безысходности. Она любит «Его» — чокнутого, неуравновешенного, изменяющего. Итачи знает о «Нем» все: имя, фамилию, род деятельности, но никогда не произносит вслух, даже в мыслях, будто от этого пошатнется и без того шаткое равновесие и его придуманный мир рухнет в бездну. Итачи любит ее, уже давно, для нее греет постель холодными ночами, дожидаясь очередной ссоры. Для нее держит в ящике стола ментоловые сигареты, которые сам никогда не курил. Для нее в ванной вторая зубная щетка, гель для душа и шампунь с запахом корицы. Иллюзия совместного быта. Они молчат. Слова не нужны. Слишком долго это продолжается, чтобы не знать следующие слова и действия. Она опирается о стену, сползая на холодный бетон, шурша тканью легкой рубашки, наброшенной на голое тело, которая принадлежит «Ему». Итачи курит, устремив глубокий черный взгляд в морозное звездное небо. Холод жжет пальцы тысячами осколков, но больше никак не ощущается. Голова ясная, но мыслей в ней нет. Они оба знают, что будет дальше. — Я хочу сменить замки, — вдруг подает голос она, нарушая повисшее молчание. Итачи замирает, неспешно повернув к ней голову. Его глаза проскальзывают по худощавой фигуре, перепачканному тушью лицу. Он ухмыляется. — Что-то новенькое. Она пожимает плечами, затягиваясь снова, выпускает густой дым через приоткрытые губы и тушит сигарету в пепельнице. Тянется за другой, но пачка пуста. Итачи протягивает свою, соседские балконы слишком близко друг к другу расположены, словно нарочно давая возможность беспрепятственного контакта. Выход там, где его не должно быть. Она закуривает, снова пускает густой дым, задумчиво вглядывается в черные глаза напротив. — Нужно же с чего-то начинать, — тихо шепчут ее губы, словно боясь спугнуть томную тишину. Итачи не верит. Не верит ее словам. Она готова рубить с плеча, когда слезы еще не обсохли на щеках, но так ничего и не сделает. Это убивает, медленным густым ядом, проникая под кожу острыми иглами. Он тушит сигарету. — Останешься? — она кивает, не подав голоса. Итачи уходит, пока она стоит на балконе и курит под порывами лютого ветра, прожигая взглядом холодные стальные балки. В квартире царит мрак и холод, но его это не смущает. В его душе слишком темно и пусто, чтобы обращать внимание на подобные мелочи, воздуха не хватает, поэтому окна открыты настежь, как и балконная дверь. Откуда зайдет она, минутой позже, перебравшись на соседский балкон. Итачи убирает кружку, оставив ее сиротливо ютиться в раковине. Кофе уже не нужен. Выставляет на стол бутылку виски и единственный стакан. Он не будет пить, а она… Чтобы утопить горе или для храбрости — Итачи не знает и по сей день. Лютая мгла ютится по углам его одинокой квартиры созданной иллюзией совместного быта. Итачи разбирает диван, когда ее тонкая фигура появляется в балконном проеме, осматриваясь по сторонам, точно оказалась здесь впервые. В квартире Итачи ничего не меняется, все так же, как и всегда: на своих местах и полках — привычная одинокая серость. Она смотрит на него холодным пустым взглядом, будто заранее коря себя. Итачи знает об этом, но головы не повернет, а она ничего не скажет, чтобы привлечь внимание. — Мне на работу утром, — буднично, с привычной меланхолией в голосе оповестит Итачи, прежде чем лечь на одинокий холостяцкий диван, который лишь изредка согревает тепло двух тел. Без стеснения сбрасывая со своего тела все, до последнего лоскута одежды. Ему нечего стыдиться, ему нечего скрывать — все это было не единожды. Она кивнет головой и уйдет на кухню, коротая ночь в компании столь же одинокой бутылки и стакана, а Итачи будет желать уснуть, но не сможет, пока разум не поглотит туман забытья, без сновидений. Из черной бездны безликого сна, Итачи выдергивает прохладное прикосновение влажной, после душа, кожи к его обнаженной разгоряченной груди, тонкие пальцы игриво скользят по мускулам, изучая изгибы и впадины, а мокрые волосы щекочут лицо. В нос ударил запах корицы и свежесть спелых яблок, привычный коктейль ароматного марева личного дурмана. Ее глаза пылают в свете зарождающегося рассвета за окном, тонкой полосой виднеющегося на горизонте, лихорадочным неестественным блеском. Он знает, что она пьяна, но не станет заставлять себя идти на попятную, кривя душой и взывая к благородству. К чему быть хорошим и правильным, когда сам хочешь того же и ожидание затянулось слишком долго. Ее губы затянут в сладкий плен поцелуя: влажного, горячего, искреннего, с надрывными нотами прошедшей истерики, хриплым дыханием и томной лаской. Медленно, нежно, будто опасаясь спугнуть, и лишь после того, как что-то щелкнет в голове, сняв последние ограничения, Итачи возьмет инициативу в свои руки, задавая сумасшедший темп ускользающей ночи. Языки, руки, ноги и тела сплетутся в змеиный клубок жаляще-ледяных, и неистово жарких прикосновений, пронзающих мышцы, словно электрические разряды и плавящие кожу до болезненной красноты кипящим маслом. Стон отразится от стен, тихий, задыхающийся, жадный, когда он вторгнется в ее тело, измученный долгой тоской и жаждой. Словно ненасытный наркоман, ловя каждый всхлип требовательными губами, выпивая ее всю без остатка, и отдавая ей всего себя. Лаская мягкие груди, длинные ноги, упругий живот, не оставляя без внимания ни единого миллиметра кожи, не дав своим рукам застыть хоть на долю секунды без движения, впиваясь пальцами в плоть до пурпурных синяков. Истязая губами шею, губы, лицо, заставляя извиваться, словно змея в его ловких и сильных руках, выгибать спину дугой в такт его разъяренного натиска — выстраданного долгим ожиданием. Раствориться, забыться и умереть на вершине экстаза, чтобы родиться вновь, тяжело дыша на смятых простынях, влажных от пота охватившего их безумия. Она перебирает его волосы, скользя мягкими пальцами по скулам точеного профиля. И плевать кто ты, какая у тебя фамилия и годовой доход, когда вся твоя жизнь сосредоточена в крошечной квартире от скандала до скандала за дверью напротив. Все правильно и верно, так должно было быть, но так не будет. Она снова скажет о том, что он хороший и верный, преданный и понимающий. Скажет, что хочет любить его, но Итачи знает, что она никогда не сможет. Он не станет об этом думать, ни утром, собираясь на работу, оставляя ее в своей квартире, будто она никогда ее не покидала, ни потом, пока у него есть это время: несколько недель, дней или часов. Он будет жить этим временем, давая яду растекаться по венам и лишь ближе приближать собственную гибель. Пока не наступит тот самый день. Его разбудит шорох под боком, но он не пошевелится, слушая тихую беседу. Сделает вид, что только проснулся, когда она выйдет из душа, направляясь к двери. — Уходишь? — спросит он, будто не зная, что «Он» звонил снова и слезно просил встретиться. Она кивнет и найдет нелепую отговорку. Смутится и спрячет полные стыда глаза под длинными ресницами. Она уйдет, продолжит свою жизнь, приносящую лишь боль и разочарования с тем, кого она действительно любит, а Итачи останется коротать одинокие дни в своей квартире. Пока посреди ночи его слух не настигнет гул очередного скандала, а дверь напротив громко хлопнет. Он снова выйдет на балкон, потянувшись к спасительному глотку воздуха. Ведь иначе быть не может. Он погряз в паутине. В смоляном болоте, которое с каждым разом затягивает все крепче. И лишь когда за дверью напротив воцарится тишина, он станет свободным. Переступив грань собственного безумия, смело шагнув в новый и неизведанный мир через борта собственного балкона. Иного пути нет, и нет выхода из замкнутого круга. Финал давно предопределен, осталось лишь время, движущееся с неизменной скоростью.