Вечности

      Ты думаешь, сэр Макс, будто попал в мою паутину, будто бы ты – смешная в своих отчаянных попытках выбраться бабочка.       А мне думается, будто бы это я – всего лишь недвижная мошка в твоих сетях.       Правды не существует, но я скажу тебе, сэр Макс, что, несомненно, неправы мы оба. А самое близкое к правде...       Два паука, стремящиеся к обжигающему крылья огню.       Два мотылька, что плетут паутины из волшебства. ***       Касания к граням чужого сознания – Макс обращается к богу всуе, хотя никогда и не верил, а Джуффин ругается про себя. Кажется, должно быть наоборот.       Все должно быть наоборот.       Миры сплетаются, встречаются с железным скрежетом два сознания, будто кромки лезвий высекают жгучие искры. Смотреть на мир четырьмя глазами – слишком много, пугающе, слишком объемно и в то же время привычно до теплоты где-то внутри, до воспоминаний о несуществующих жизнях. У пауков когда-то было много глаз, и четыре, пожалуй, чересчур мало.       Не так важно, что они делают в мире, состоящем из материи и цветов, но Макс ловит где-то в самом уголке своего сознания, размытого и смешанного с чужим, удовольствие, которое казалось ему когда-то вершиной блаженства.       Горячие до ожогов руки Джуффина и скользящие по гладкой поверхности стола пальцы – свои или чужие?.. "К черту, – думает Макс. – Пауки и боги, демиурги, Вершители – к черту. Если у меня не одна пара рук, так тому и быть".       Джуффин смеется тем самым смехом, что когда-то не нравился зверю-Максу, а просто Максу он нравится – до прикрытых от удовольствия глаз и дрожащих рук.       Они в кабинете Джуффина. В кабинете Макса. На гладком столе, с которого падают, рассыпаясь в пепел, словно огненные страницы, таблички, кружки, звон до самого потолка сотрясает застывший воздух.       Воздух – сквозь до боли стиснутые зубы, почти что свист, хриплый вдох – и не выдохнуть, потому что дыхание замирает чем-то тяжелым в груди.       И свобода, и вечность, льдинками разбитых светлых глаз выложенная, выжженная. Хаос и какофония звуков.       Не так важно, что они делают, важно только что Макс горит, оставляя черные и дымящиеся отпечатки ладоней на деревянном столе, а Джуффин тает, едва удерживаясь в тех рамках, которые до ужаса необходимы. Не растворяться, не исчезать, не теряться в лабиринтах мира, в лабиринтах сознания Макса и не становиться слишком-чересчур реальным.       Господи! – снова всуе.       Вечность остается позади. Джуффин-Чиффа-кто бы он ни был вжимается в спину Макса-Вершителя-кем бы он ни стал.       Вечность у них обоих была, полная боли и отчаяния, затем полная спокойствия и тошнотворного умиротворения, а теперь к магистрам вечность, только мгновения, только драгоценные секунды, сгорающие, разбивающиеся, исчезающие в ладонях.       Волны накатывают, в сознаниях их круги на воде, расширяющиеся, Господи (всуе), моря здесь не хватало.       "Хочется видеть", – думает Макс, грубо приказывает мирозданию.       "Видеть что?"       "Джуффина".       "Не нужно, мальчик".       Но Макс видит – не своими глазами и не глазами Джуффина – за закрытыми веками смазанное лицо, будто бы краски, смытые временем, пересеченные трещинами, водой, и ветром, и языками пламени. А масок будто и не было.       А Максу, болезненно-неправильному, до совершенства несовершенному, нравится.       Нравится до последнего выкрика, до впившихся в чужую ладонь ядовитых клыков, паутина раскачивается, круги по воде расходятся – Макс изгибается и кричит, когда Джуффин стонет не своим громким голосом, срываясь на секунду в абсолютную реальность и растворяясь до ничего в следующий миг.       Джуффин, конечно, не умирает от яда. Они, слава... Кому? Не могут причинить друг другу вреда. Макс опускается в кресло, не одеваясь, вжимается обожженной кожей в него и ждет, когда Джуффин снова построит себя по кирпичикам.       А когда тот возвращается, еще не до конца вылепленный из податливой сырой плоти, Макс тянет руки к его лицу.       — Это не маска, — Джуффин протягивает Максу крошечную кисть – для морщин в уголках губ.       — Знаю.       Макс проводит у самой кромки едва отросших волос – складки на лбу, непременно, наедине с собой Джуффин так часто хмурится.       Что-то вечное, живущее вне времени и пространства, что пробралось в этот мир под личиной сэра Макса, открывает громадные паучьи глаза.       Что-то вечное, ограниченное "сейчас" и "здесь" под масками сэра Джуффина, осторожно их прикрывает.       Макс рисует его лицо.       Не так уж важно, что они делают.       Пауки, обожженные светом вечности.       Мотыльки, окруженные ее сетью.