Диаметральности

Жан не верит в надежду — в их мире ее попросту не существует. Сегодня ты улыбаешься кому-то, а завтра уже хоронишь. Хоронишь в чертову кучу остальных, ибо погибших настолько много, что пока начнешь делать могилы для каждого, умрет еще столько же. Жан не полагается на удачу. Либо ты справляешься со всем идеально, либо не высовываешься за стену. Каждый, кто состоит в отряде разведки, уже заведомо подписал смертный приговор. Армин — солнечный ребенок, запятнанный смертью и отчаянием. Он старается спасти всех и не спасает никого. Из Арлерта ужасный убийца, но хороший стратег. И Жан мирится с его причудами. Он мирится с его доброй улыбкой, которая, казалось, готова озарить целый мир. Он мирится с его верой в надежду и удачу. Их ничего не объединяет — только общая череда смертей близких, да друг-идиот, который всегда лезет на рожон. Но Жан продолжает выискивать его в толпе. Оберегать Армина — чересчур сложная задача. Даже со своим страхом он готов броситься в самое пекло сражения. Жан не допустит такого же конца, как и с Марко. Он все время рядом — чуть-чуть поодаль, чтобы Арлерт не видел. Как только настанет опасность, Жан сразу спасет его. И почему-то это саднящее чувство заботы, разливающееся где-то в районе сердца, заставляет почувствовать себя идиотом. Любить Армина — и того хуже. Оставлять невесомые поцелуи на губах с претензией на продолжение, невзначай касаться пальцев во время задания, переглядываться во время возвращения. Безнадежная романтика для безнадежного романтика. Арлерт всегда залезает к Кирштайну под одеяло, обнимает холодными ручонками, утыкается носом в шею и засыпает — не любовь, а дружеская традиция. И черт здесь разберет, какие у них отношения с Армином. — Ты любил его? — Армин смотрит на Жана, словно в душу, вытаскивая все самые жуткие подробности изнутри. Жан не к месту замечает, что глаза Арлерта похожи на небо — мирное небо мирного мира, в котором не существует титанов, не существует сражений, а есть только мирные деньки. И в нем по-прежнему теплилась надежда на это самое небо. — Да, — нехотя кивает Кирштайн. Армин знал все. И дело даже не в том, подслушивал он или подсматривал, замечал ли за ними странные взгляды, мимолетные поцелуи. Просто Армин такой человек. Ему достаточно посмотреть на кого-то — и он видит все, что того гложет. — Но я не успел окончательно влюбиться. — Он погиб... и все чувства исчезли? Эти слова скользнули ножом по сердцу. Армин — незапятнанная низменными желаниями Ева, а Жан — змей-искуситель. И их взгляды перерастают в нечто большее, чем просто симпатию. Жан каждый раз целует Армина, словно в последний раз. Вжимает в стену, кусает припухшие губы, заставляя Арлерта болезненно постанывать. Он никогда не сопротивляется, только смотрит уж слишком невинно, что невольно начинаешь чувствовать себя извращенцем-насильником. Армин всегда ходит в рубашке — большой, но едва прикрывающей задницу. Расстегивать пуговицы на ней — сплошная морока, поэтому они вместе путаются в этой чертовой рубашке Жана, пытаясь снять. Когда у них все же получается, Кирштайн замечает, что кожа у Арлерта белая-белая, сплошь покрытая синяками и ссадинами. В некоторых местах руки уже покрыты шрамами — свидетельствами о тяжелой битве. У Жана самого царапин ничуть не меньше, поэтому он молчит. Арлерт самостоятельно облизывает пальцы — нарочито медленно и вычурно, отчего Жан только сильнее распаляется и едва сдерживается, чтобы не трахнуть его прямо сейчас. Армин всегда делает все сам. Хоть и боится — дрожит, испуганно смотрит по сторонам, не решаясь посмотреть Жану в глаза. Первый палец медленно проникает до середины, а затем резко до конца. Армин тут же приставляет второй, который входит немного тяжелее. Неприятные чувства. Он выводит пальцы до середины, а затем вновь вводит, украдкой поглядывая на Кирштайна. Третий палец проникает совсем уж сложно, и Арлерт измученно выдыхает, кусая пальцы. Жан не выдерживает. Он хватает его под руки — Армин чересчур легкий, что даже двумя руками поднять можно — и начинает медленно насаживать на член. Гораздо больше, чем пальцы, поэтому Арлерт всхлипывает и сжимается. — Успокойся, — Кирштайн целует Армина в щеку, затем — в копну золотистых волос. — Тебе больно? — Арлерт поспешно качает головой, мертвой хваткой сжимает плечи Жана, отчего тот даже болезненно щурится. Но парень расслабляется. Двигаться становится гораздо легче. Кирштайн вводит член наполовину, наблюдая за реакцией Армина. Он кусает губы, смущается и одновременно болезненно стонет от непривычки. Хотя уже пора было бы привыкнуть. Армин всматривается в лицо Жана затуманенными глазами — привык. И Кирштайн входит во всю длину. Сначала он вбивается в Армина плавными толчками, постепенно наращивая темп. Толчки становятся рваными, Жан каждый раз задевает простату, вызывая громкие стоны. Арлерт никогда не сдерживается и всегда стонет громко, даже если есть риск быть найденными. И этот риск лишь распаляет еще сильнее, заставляя их возбуждаться. И в этой тишине пошлые хлопки и сбивчивое дыхание еще сильнее давят. Жан накрывает член ладонью и подстраивается под темп. Армин жадно хватает ртом воздух, насаживается глубже, пока, наконец, не изливается в руку Кирштайна. Тот делает еще пару рваных толчков и кончает следом. Их маленькие секреты — не общие секреты. Поэтому Жан всегда старается придать комнате тот вид, который был до этого. Драить комнату только в почете, поэтому средства для уборки найти было просто, но внезапное пристрастие Жана к уборке было очень подозрительным, но никто ничего не спрашивал. Даже Эрен. И это было к лучшему. После секса Армин всегда был сонным — медленно одевался, медленно придавал кровати надлежащий вид. И его заспанный видок выглядел чересчур мило. И если бы только не сражения ценою в жизнь, и не жизнь под страхом смерти, то они бы могли никуда не спешить. Это бы не стоило того. Но сейчас на счету каждая секунда — Жан знал, что однажды и он погибнет. Ему и не хотелось погибать от старости. Пусть разорвут титаны. Пусть его кровь зальет эту землю. Пусть его забудут. Но он погибнет не зря. — Жан, — тихо зовет Армин. Он опять заворачивается в одеяло и пытается согреться. Арлерта знобит. Кирштайн хочет убедиться в том, что он заболел. Приподнимает пальцами челку, касается губами лба — горячий. — Я бесполезный? — Нет, — качает головой Жан. Без стратега им будет сложно сражаться. Опять грядут большие потери. И эти потери могли случиться не только за стенами, но и здесь, в городе. Они воины, призванные умереть, а люди?... — Мы как диаметральности. — Что? — переспрашивает Кирштайн. Голос Армина кажется отдаленным, хотя он совсем близко — рукой дотянись. И Жан тут же поворачивается к нему, чтобы убедиться в том, что он действительно здесь. Взъерошивает рукой пшеничные волосы и всматривается в голубые-голубые глаза — мирное небо, которого у них никогда не будет. — Противоположности, — поясняет Армин. — Ты никого уже и не спасаешь, но спасаешь абсолютно всех. А я, стараясь угнаться за всеми, не спасаю никого. Ты не горишь желанием быть самым первым, но всегда быстрее меня. А я, так стремясь быть на уровне со всеми, остаюсь в тени. Ты готов умереть, а я боюсь. И этот лучик надежды, Армин — солнечный ребенок, — впервые кажется темным небом. Жан боится потерять этот свет. Он начинает бояться смерти. И диаметральности идут по часовой стрелке, меняя их самих.