Die Kleine

die Kleine* — (нем. «малыш»)       Ярко-красный поезд скользил по акведуку, разрезая зеленое полотно Баварского Плоскогорья. Ветер полоскал занавески на открытых окнах в купе. Они ехали в совершенной гармонии звуков — постукиваний колес и благоговейным шепотом равнин. Цукияма то и дело поглядывал на мальчика напротив — в огромных и пустых глазах Канае отражались перистые облака, а он сам силился быть восторженным, старался радоваться своей первой поездке из Мюнхена, но эта радость меркла перед поводом и расходилась кругами по воде. Внутри детского сознания наступала мертвенная тишина — он сжимал в ладони билет, шмыгал носом и боялся посмотреть на своего опекуна. Сегодня утром его гувернантка, которой тоже удалось выжить в бойне, в последний раз накрахмалила воротник его рубашки, отгладила стрелки на брюках и повязала атласный галстук кофейного цвета на тонкую шею своего Jungherr*, прежде чем сидящий напротив азиат, Цукияма-сан, открыл ему дверь в такси и навсегда увез из разрушенного дома. Канае смотрел на стеклянные озера, но видел только руины замка своего детства. В слабом и наивном сердце не могла уместиться подобная истина, даже сложенная вчетверо: семьи Розевальд больше не существует, нет ни отца, ни матери, ни братьев, ни сестер. И сейчас он мчался в Берлин, чтобы сесть с этим странным господином, Freund der Familie*, в самолет, перелететь Атлантику и увидеть свой новый дом в Токио. Смешанная кровь научила Канае говорить по-японски, как будто жизнь с младенчества готовила его к сегодняшнему дню, но все это было дикостью. Такой же дикостью, как салатовый галстук Цукиямы-сана и его алая рубашка в одном комплекте. Цукияма внимал каждой перемене в образе мальчика — нервному подергиванию пальцев, поджатию губ, резкому сокращению грудных мышц. Он был восхищен его силой и смелостью, прекрасными чертами лица. Он был из тех полукровок с тщательно отфильтрованным генетическим кодом, в котором осталось только самое лучшее — разрез глаз, цвет кожи, форма носа и губ. — Может, у тебя есть какие-то мысли… соображения, что делать дальше? — Цукияма задал этот взрослый вопрос на японском. Канае не ответил: когда этот идеальный человек обратился к нему впервые с тех пор, как они поднялись в вагон, слезы застряли у него в горле, и он застеснялся их. Неважно, что ему всего четырнадцать. Неважно, что происходящее слишком сюрреалистично для настоящего. Он не должен был заплакать. — Хочешь отомстить им? Всем людям? — Голос Цукиямы был мягким и властным, как будто отец и мать говорили с ним одновременно. Он вспомнил, как они отчитывали его в столовой еще в пятницу и не верил, что прошло всего три дня. Их отражения растворялись в шелковых переливах луговых трав, сладкий запах которых успевал на ходу запрыгнуть в поезд. Мама, папа, какой ответ вы хотите услышать? — Конечно! Конечно, хочу! — У Канае получилось сдержать слезы. Хотя его голос сломался еще в двенадцать лет, настоящий надлом случился несколько дней назад. — Я хочу идти по улице и вырывать их сердца, вгрызаться в их шеи… хочу… — Мыслей было так много, что они застревали в горле. Они с Цукиямой были уже в сотне километрах от страшного горя целого рода, но оно гналось за ними по железной дороге, намереваясь проглотить гусеницу поезда и целиком переварить ее. — Не делай месть самоцелью. Люди всегда будут для тебя наживой, средством. Ты будешь убивать их десятками, сотнями. Еще успеешь отобрать у всего человечества близких родственников, родителей, лучших друзей… — Монолог был прерван появлением проводницы в дверях купе. Она излучала дружелюбие, предлагая напитки и свежие газеты. Когда она закрыла за собой дверь, оставив в воздух аромат своих духов и здоровой крови, Цукияма осмысленно добавил, — …возлюбленных. Само твое существование станет местью человеческому виду, die Kleine. Это «die Kleine» отчего-то заставило Канае улыбнуться. Намного позже, когда тишина внутри будет разорвана новым порывом, юноша вспомнит, как часто он мечтал о другой жизни за пределами отцовского дома, как погибал от тоски в родовых оковах и жаждал свободы. — «В конце концов, что такое смерть тела по сравнению с невыносимой смертью юности?»*. Я научу тебя жить так, как следует жить последнему сыну семьи Розевальд. — Их глаза встретились, и Канае всем телом ощутил незнакомое доселе чувство. Это было взаимопонимание, которого он не знал и не ведал. Это было тем, чего он добивался каждый раз, стоя перед родителями в столовой и выслушивая их недовольство, обороняясь слабыми и никому не нужными аргументами. Это взаимопонимание было подобно любви с первого взгляда, имело неизведанную природу и стало мощнее тупой боли, истязающей его сознание. Ему показалось на мгновение, что стены поезда растворились в синем небе, и они вместе с этим иностранцем, таким же гулем как сам Канае, парили над идеальными полями, почва которых не знала о болезнях и сорной траве. Потом, уже в особняке семьи Шу, Канае назовет это мгновение кульминацией всей его жизни, точкой отсчета. Он наспех вытер щеку тыльной стороной ладони, поняв, что проиграл на сей раз слезам нечаянной радости. — Когда я… в последний раз разговаривал с твоей матерью, она рассказала мне о своих переживаниях насчет тебя. — Цукияма искренне улыбнулся, и эта улыбка еще не была отравлена жизнью Гурмана и повесы Мистера ММ. Каждое слово было чистым и попадало точно в цель. — В мире, который я покажу тебе, ты никогда не будешь жалеть о том, что родился гулем. Канае размазывал соль по своим щекам, качая головой как сломанная игрушка. По крайней мере, на несколько минут он позабыл о черном всаднике, бросившимся за ним в погоню. Когда они сошли на станции в Берлине, он шел следом за Цукиямой, различая в толпе его пеструю рубашку. Канае разжал кулак, и билет «Берлин-Мюнхен», последнее напоминание о Германии, которое он мог забрать с собой в новую жизнь, выпал и потерялся под каблуками и подошвами пассажиров и провожающих. Канае крепко вцепился в руку своего нового господина. В ней пульсировала энергия, способная обжечь ладонь. *Jungherr — молодой господин *freund der familie — друг семьи *цитата из «Запретных удовольствий» Юкио Мисимы