Прочь из моей головы

      «Прочь из моей головы,       наугад в темноту,       с середины концерта.       Сквозь толпу, сквозь охрану,       сквозь двери, сквозь парк,       чтоб чуть-чуть постоять       над водой на мосту».       Дерек никогда не любил такие места. Просто терпеть не мог. Здесь накурено, темно, слишком много людей, пахнет алкоголем и упущенными возможностями. Здесь собираются люди, у которых не всё в порядке с собственным существованием; собираются, вероятно, как раз для того, чтобы всё стало в порядке хоть на немножечко. Коллективная сублимация через скрежет ритм-гитары. Когда чужими словами говорят о твоём горе, должно становиться легче? Чушь. Это как с наркотиками: несколько часов бестолкового кайфа, по прошествии которых непременно захочется убиться.       Стайлз такие места обожал. И мог согласиться с Дереком в том, что это действительно похоже на наркотик — в самом лучшем смысле этого слова. Это место затягивает тебя, отключает уставшие органы чувств и позволяет изливать наружу бережно накопленную дрожь, и крики в темноту, и боль расчёсанных порезов, и фразы, которые так и не довелось сказать. Всё-всё-всё. Трансформируй эту жижу внутри себя в звуки и пой. Или громко, навзрыд, или тихо, вышёптывая молитву медиатором по гитарным струнам.       «Прочь из моей головы,       здесь и так кавардак.       Разбросав фотографии, выбросив вещи,       уничтожив улики,       все диски отправив       в мусорный бак».       Дерек побьётся об заклад, что в доме Стайлза нет ни одной его вещи. Больше нет. В доме Стайлза грязные окна, подоконники с трёхсантиметровым слоем пыли, кое-где разбросаны бутылки, наверняка вместе с пустыми пакетиками (судя по его исколотым сгибам локтей). Иногда по утрам в квартире оказываются девушки (или парни, что вероятнее), и близость знакомства с ними измеряется количеством стайлзовых оргазмов (Дерек подавляет в себе желание узнать, сколько же их, оргазмов, было; эдакая мазохистская проверка, можно ли унизить самого себя ещё больше).       Стайлз не знает, что в доме у Дерека. Но в доме у Дерека аконита больше, чем в кубышках семейства Калаверас. Дереку нет смысла курить или употреблять наркотики: вервольфы чертовски несчастны, ибо не имеют возможности травить себя до онкологических прелестей и тешить себя надеждой на то, что задержаться в этом мире им не придётся. Но аконитом можно разбавлять виски — уже хорошо. А ещё были книги. Огромное количество книг, заменяющих половых партнёров и вообще любую социальную активность в жизни Дерека. Чужие истории вместо несостоявшейся своей.       «Прочь из моей головы,       оборвав провода,       спутав карты,       фигуры сметая с доски,       разбивая шлагбаумы на полном ходу,       оставляя разрушенными города».       Стайлз поёт потрясающе. Из груди, с прокуренной сипотцой, произнося каждое слово чуть ли не по слогам — так глубоко каждая буква вбивается в размякшие кости, в перегретый мыслями череп. Стайлз поёт потрясающе и знает об этом: весь этот рок-бар его, и слушают все только его, и даже музыканты, стоящие с ним на одной сцене, — это он сам, его часть, его проявления, альтернативные личности, если хотите. Стайлз — это гитарные риффы, резкий стук клавиш, звон пошатывающегося на барабанной стойке крэша. Это голос, который напоминает Дереку, что Дерек всё упустил. Что это его вина. Что Дерек — его, Стайлза, личное наказание, и пора бы ему исчезнуть куда-нибудь подальше. А Дерек, скотина такая, не может оставить его в покое.       «Из моей головы, где сферой становится плоскость,       где-то горит фейерверк, то тлеет свечка из воска,       где музыка Баха смешалась с полотнами Босха       и не дружат между собой полушария мозга».       Стайлз не видит его в зале, но Дерек знает, что все эти слова — ему. Что-то вроде: «Да, Дерек, сукин сын. Я всей душой тебя ненавижу. Однажды ты забрал меня к себе, а потом выбросил, как будто тебе всё равно». Дерек и не опровергает. Выбросил. Решил, что это несерьёзно. Позволил себе встречаться с подростком, трахаться с подростком, стать частью его жизни. А потом передумал. И оттолкнул от себя так резко, как мог; тогда это казалось правильным. Тогда Стайлз должен был думать о своём будущем, а у Дерека была Брейден, ради которой стоило порвать все связи с пропащим городком. Брейден могла родить ему детей, жить с ним под одной крышей и готовить ему ужин каждый вечер. Брейден должна была стать идеальным итогом. И Дерек соврёт, если скажет, что не любил её.       А Стайлз потерял свой собственный крохотный мирок. Бросил школу и исчез, пока не обнаружился спустя несколько лет в Нью-Йорке, в клубе, в порванных джинсах, с засосами на шее и мозолями на пальцах левой руки. Гранжево худой, готично бледный — идеальная рок-звезда. Его хотела половина города, а он каждую ночь после выступления исчезал из клуба с новым счастливцем. Стайлз ходил в растянутых майках, скручивал траву в клочок бумаги за несколько секунд и мог вербально поиметь родственников оппонента по женской линии до седьмого колена. Стайлз варился в этой стихии и был на гребне. Образно говоря, Стайлз трахнул их всех: и Бикон-Хиллз, и свою стаю, и самого Дерека. Трахнул и выбросил, как когда-то поступили с ним.       «Где крутится строчка одна днем и ночью:       вали из моей головы очень срочно…»       Дерек и рад бы, рад, но как, как можно оставить человека, который для тебя всё, который вылепил слишком многое в тебе, чтобы ты ещё был хоть немного похож на себя. Но когда Дерек пришёл к нему, Стайлз прогнал его. Стайлз привязан к нему больше, чем к кому-либо, но не позволит сделать это с собой ещё раз. И Дерек может только приходить на концерты и слушать голос человека, которого ему не удастся вернуть.       Стайлз любит Дерека. Но себя Стайлз любит больше.       «…и вместе с собой забери о тебе мои мысли,       чтобы богу не показалось,       что мы в этом мире       слишком       зависли».