ранен-ранен-убит

Звонкий заливистый смех, растекающийся по влажным стенам пещеры, пластилином ложащийся на выступы острых камней, сменяет истошный визг, перебравшийся в трещины на низком потолке, из трещин бурным потоком канализационных отходов вырывается поросячий визг. На площади молчаливого города, выжженного семьюдесятью пожарами тлеет рождественское дерево. Елочка из семи трупов, разрубленных на неравные части лучами заходящего за ледяной горизонт солнца, корчится в огне, разведённом кое-как собранным в цельную, как на образце, картину здравомыслием Джоша. Он тушит спичку о пустое отверстие под недостающую деталь для паззла полноценного разума. Потрёпанная переплавленная в вязкую бежеватую жижу кожа его друзей (тех друзей, которые под рождество присылали уйму ненужных картонных открыток из дешевых сувенирных магазинчиков) растекается по пыльному подвальному помещению, цепляясь за исцарапанные мысы новых кожаных ботинок Вашингтона, впитывается в каждую трещинку скрипучей чёрной кожи и утягивает его на дно воскового бассейна со звуконепроницаемыми стенами. Это ведь твои друзья, разве ты не рад им? Это ведь те твои друзья, которых ты убил этим шуточным выстрелом, приставляя отмороженные пальцы к пульсу, рьяно трепещущему в виске под тугой резинкой вязаной шапки. Бум. Средний и указательный упираются в висок, словно через кабель передавая музыку с ноутбука на телефон заставляют губы синхронно движениям раскрываться в болезненных рвотных позывах раненного подростка. Бум. Вашингтона хлещут стальными прутьями по пояснице, раздробленный позвоночник острыми костяными осколками вонзается в кожу изнутри. Бум, Джошуа. Он говорит, что просто хотел поиграть, словно оправдывается перед матерью, чье лицо отсечено тёмной мутной полосой задернутых штор, цепляется изодранными в клочья руками, с которых кровавыми ошмётками отслаивается кожа и ещё живые вены коротит, как неисправная проводка, за подол длинной строгой юбки из красного бархата, а она смеётся над ним, просит встать в угол уверенным тоном с нотками ржавого железа, царапающего стекло, в голосе и включает музыкальный канал. И где-то в соседней комнате Эдит Пиаф мурлычет посмертные чёрно-белые песни - где-то там, куда он не возвращается чтобы заляпать помехи на экране плохим вином, сочащимся из метафорической дыры в башке, потому что в этом доме больше никто не смотрит кровавые триллеры с Энтони Хопкинсом в главной роли. Там ему не нальют стакан оранжевой воды из растворённого в кипятке апельсинового порошка, и не пригладят шершавой ладонью с обрубленными линиями судьбы растрёпанные волосы, чуть влажные от пота потому что Крис и Майкл слишком быстро бегают, а он так и не научился жульничать с завязанными глазами. Но ведь недостаточно быстро, когда тонкая корка льда трескается под ногами от пронзительного рыка маленького отродья выброшенного в лохмотья человеческого любопытства с толикой заимствованного безумства, ведь так, Джошуа? Папочка, говорит Хилл, не любил, мамочки никогда не было рядом. Он здесь так же важен, как страх, поселившийся в чугунных батареях и пластиковых трубах за кафельной плиткой ванной комнаты. Он здесь такой же реальный - вот-вот закинет ноги на кофейный столик и попросит подогреть попкорн. Алан щёлкает пальцами в белых эластичных перчатках (и как это у него так только выходит, думает Джош, путаясь в оковах собственной моральной выдержки), водит ими по скользким стенам, словно патологоанатом скальпелем по влажной и холодной человеческой коже, перелистывая зарисовки чужих лиц - наброски сознания размокшим углём, искажённых гримасой боли и ужаса. Разве это не твои друзья? Те твои друзья, с которыми ты просто хотел поиграть, Джошуа? Бум. Хилл крадёт шестеренки, скрепляющие диски циркулярных пил, за спиной у Джоша выводит красные кресты баллончиком с краской, подсыпает растёртые в порошок антидепрессанты в медные маленькие пульки вместо сырого пороха и перенастраивает камеры наблюдения на музыкальный канал. За плечами Вашингтона надоедливые девичьи голоса, запах тонального крема и рисунки помадой на зеркале, заклеенном фотографиями каких-то актёров, в которых он никогда не разбирался. В карманах сестёр всегда больше конфет, в цветных пластиковых ящиках у кровати всегда игрушки дороже, а дедушка с бабушкой на Рождество рассказывают сказки перед сном для Ханны и Бет, заглядывая в комнату Джошуа лишь чтобы погасить надоедливый синий свет детского ночника, прилепленного на клейкую двустороннюю ленту слишком низко над тумбочкой с пластмассовым будильником, который почему-то звонит только сейчас. Липкий выключатель в коричневых пятнах искрится и заедает, приглушённым щелчком разгоняя оставшееся в жилах старого дома Вашингтонов электричество. Вылизанная шершавым языком времени комнаты с заплёванным белой потолочной штукатуркой полом, словно не желая общаться с бывшим владельцем, ежесекундно загорается и гаснет в свете мигающей полудохлой лампочки под истлевшим абажуром из синей льняной ткани, яркими вспышками выжигает зеркальные нейроны, переставшие отражать резкий свет (Джош почему-то уверен, что с биологией у него всё не так плохо). Стены сочатся проржавевшей кровью его сестёр, выжженных со всех совместных фотографий, бережно вклеенных в альбом с лиловой глянцевой обложкой, где мать по вечерам выводила дурацкие подписи под каждой фотокарточкой и вырезала из клейкой бумаги глупые аппликации, как в своём беззаботном детстве, напрасно оформляя воспоминания, погибшие в истерических припадках. Бум. Алан Хилл походкой аристократа в бархатных перчатках движется в центр комнаты, раскрывая в процессе белоснежный зонт, прячется от кровавых брызг, хлещущих из выдвинутых ящичков шкафа со скелетами семьи Вашингтонов, ключ от которых переплавлен в чугунных печах в сердце Джоша, упавшее на самое дно мёртвой синицей. Всю жизнь он боялся, что мозг перестанет отвечать за сердце, как он за свои действия - мама боялась, что единственный мальчик в семье перестанет отвечать за любимых дочурок. Бум, Джошуа. Получилось так, что раненная синица, выплавленная из отмычек для ящиков с грязным бельем твоих родителей и загнанная в клетку черепной коробки самостоятельно разрушила твой мозг. Бум. Тебе больше нечего бояться, пытается докричаться до него Хилл, стряхивая с гладкой поверхности огромного зонта густую красную краску неизвестной фирмы. Заткнись и встань в угол, тупой мальчишка - Алан вонзает в его кожу грязные полые иглы, найденные на полу соседней комнаты, одну за одной вдоль позвоночника, и просит пройти ещё один тест. На экране маленького переносного телевизора, напоминающего по форме крошечный аквариум, из которого всю воду выпили мёртвые чёрные рыбы, мелькают кадры школьного фильма, который обычно включают всем семиклассникам на биологии (ну, тот самый, где они смеются над словами "пестик" и "тычинка"). Эдит Пиаф мурлычет за белой марлей, прикалывая на неё булавками с перламутровыми головками только-только распустившиеся бутоны, срезанные с кустов, которые выращивали родители Вашингтонов на заднем дворе просторного особняка. Хилл стягивает перчатки с холодных рук, отгоняя перламутровую бабочку с экрана, пока женщина за толстым небьющимся стеклом подписывает маркером под каждым бутоном имена, что ей по чьей-то молчаливой просьбе диктует Джош. Хилл говорит, это снова какой-то тест, и спрашивает почему-то про Сэм и маки, растущие вдоль железнодорожных путей, чтобы подростки по ночам обрывали ещё нераскрывшиеся бутоны для проекта по биологии. Хилл говорит, твои друзья, те твои друзья, над испуганными мордашками которых ты смеёшься, пересматривая затёртую киноплёнку, стали твоим проектом по биологии. Но ты опоздал на пересдачу, и теперь они напрасно вянут меж пожелтевших страниц блокнота в кожаной коричневой обложке, пахнущих календулой и сырой зёмлей. Бум. Хилл спрашивает, в порядке ли ты, Джошуа? Он отвечает, что не любит цветы, но на свою могилу попросил бы принести лилии.