Fire Meet Gasoline

      Наполеону кажется, что даже в зале, где представлены произведения искусства совершенно разных эпох и астрономической стоимости, он всё равно будет смотреть на Илью.        Так уж вышло, что он сходу назначает цену великолепнейшим полотнам, безупречно высеченным из цельных мраморных глыб скульптурам, вазам из баснословно дорогого и хрупкого фарфора, но цену всего-навсего одного взгляда Ильи назвать бы не сумел.       Так уж вышло, что не всё продаётся и покупается, и Наполеон узнал об этом только тогда, когда ему не удалось выкрасть в личную коллекцию сердце Ильи и сторговаться со своим собственным — оно ныло постоянно и тревожило тупой болью.        Большевик не лгал, когда говорил, что самые важные вещи в мире не имеют денежного эквивалента — Наполеон отвечал тонкой, ироничной усмешкой, мол, «столько дряни видел, а всё ещё непростительно наивный». Думал, что дело лишь в идеологии, привитой Илье с детства, и правды в его словах не больше, чем в тех именах, которыми Соло представлялся и которым потерял счёт, но…       …у Соло не получилось откупиться от Ильи. Его задумчивые и порой печальные глаза, его большие тёплые руки, его низкий, чуть хриплый голос — всё это преследует Наполеона, и он не знает, что ещё сделать, чтобы наваждение сошло на нет.        Он отказывается признавать, что их отношения — уже и не обыкновенный секс, который вдобавок ко всему устраивал бы Наполеона отсутствием обязательств, но и ещё не любовь, до которой им, наверное, никогда не добраться.        Холодная, недоступная красота русского действительно в какой-то момент превратилась в изощрённую пытку, в настоящее проклятие. Возможно, это было именно то сочетание, которое он бессознательно искал всю свою жизнь, неспешно расхаживая по картинным галереям и присматривая то, что не так трудно сбыть на чёрном рынке. Возможно, миллиарды случайностей, приведших его в А.Н.К.Л. — вовсе не случайности. Возможно, к своей катастрофе он упорно стремился сам.        Он близок к тому, чтобы поверить в это. Ни один из шедевров, вышедших из-под кисти величайших мастеров, не вызвал в Соло того трепета, какой он зачастую испытывает в присутствии Ильи.       Впору пожалеть, что он не убил русского, когда у него был шанс. Точный выстрел решил бы все проблемы до их появления.        Тот самый Кай из сказки, что никак не мог сложить слово «вечность» из льдинок. Увы, его разбитая «вечность», зарытая в снегу, по какому-то злосчастному недоразумению заключается в том, что Наполеон боится остаться с Ильёй. Острые осколки немилосердно впиваются в руки, оставляют глубокие алые росчерки, когда он предпринимает очередную попытку заснуть рядом с Курякиным.        Илья бесшумно дышит, прижимая Наполеона к себе и уткнувшись носом ему в шею. И это после того, как американец пообещал себе в чёрт знает который раз не поддаваться раздирающим изнутри желаниям.        Плюнув на всё, он выбирается из крепких объятий Ильи, не проронив ни слова, и, встав с постели, принимается за поиски своей одежды. Темно, но Наполеон находит быстро — вещи валяются у запертой двери.       — Не останешься? — спрашивает Илья, рассмотрев в тусклом, едва пробивающемся сквозь тяжёлые шторы свете пасмурного утра положение стрелок на циферблате отцовских часов. Четыре ровно. Всего два часа до того, как им придётся вставать и идти вместе с Теллер к Уэйверли. Илья смирился с тем, что Наполеон всегда, — даже после бурной ночи, когда и пошевелиться лишний раз сил нет, — уходит отсыпаться к себе, но это уже перебор.        Соло одевается, застёгивает непослушными пальцами пуговицы на рубашке. Его почти что трясёт, но внешне всё выглядит по-прежнему идеально — абсолютно спокойное выражение лица, насмешливая полуулыбка, изящные движения.        Нескольких пуговиц не хватает — Илья не отличается особой терпеливостью в спальне.       — Нет, — коротко бросает Наполеон, подняв с пола измятый пиджак и небрежно накинув его на плечи.        Его номер этажом выше, но дело в том, что будь он хоть на другом конце Лондона — Соло всё равно бы попёрся туда в таком виде, не решаясь нарушить свой запрет. Один раз нарушишь — разучишься уходить. Так нельзя. Страшно привязываться.        — Пока ты поднимешься, разденешься и ляжешь в кровать, как раз будильник зазвенит, — Илья говорит непринуждённо, но в его глазах — обида, непонимание и что-то такое, от чего Соло испытывает давящую неподъёмным грузом на плечи необходимость скорее исчезнуть отсюда.        — Не беспокойся, вечером отосплюсь, — врёт, конечно. Не отоспится. Снова завернёт по дороге из штаба в какое-нибудь казино и постарается разорить его владельца, пока тот не пошлёт за ним охрану. И все эти долбаные приключения потому, что со сном плохо — Наполеон ворочается, а когда, наконец, засыпает, видит Курякина.        Во сне он не убегает от Ильи и говорит ему всё, что давно накопилось. Одновременно и сладко, и больно, и прекрасно, и невыносимо — так, что просыпаться не хочется.        Соло разворачивается резко и идёт к двери, но его останавливает раздавшийся в полной тишине голос Ильи: — Когда ты прекратишь?        Можно сделать вид, что он ничего не понял. Можно промолчать. Честность исключена заранее — он сорит деньгами направо и налево, и с лёгкостью отдал бы любую сумму за то, чтобы приобрести навык, позволяющий говорить правду. Последнее он отметает сразу же — ему не забылся урок Курякина о том, что не всё покупается.        Он замирает, во всех деталях представляя то, как Илья, поджав губы, хмурится, — тонкая морщинка ложится между красивых бровей, — как его взгляд становится пронзительным, колючим. Наполеон не так уж и неожиданно для себя обнаруживает, что он предпочёл бы сгореть вместо того, чтобы ответить на поставленный вопрос.       Сгореть с Ильёй.        Сгореть без него.        Выигрышного варианта нет.       Соло остаётся.