Route 66

Чимин ногой упирается в приборную панель – пыль с расшнурованных кед пачкает матовый пластик, а от подошвы остаются следы, – и пальцами бесшумно выстукивает ритм по торчащей из разорванных джинс коленке, вторя голосу бессмертного Дилана, приглушённо доносящегося из динамиков. – Feel I'm knockin' on heaven's door... За окном, будто засвеченной плёнкой, проносятся выжженные жарким полуденным солнцем поля с пожухлой травой, ветвистые деревья и редкие кусты с высохшими под палящими лучами листьями, тёплый ветер, поднимающий в воздух сухую землю, старые бензоколонки, на которых продают только колу, сигареты и горький кофе из автомата, дешёвые мотели и придорожные кафешки, где делают лучшие на свете хот-доги, а где-то вдали виднеются затерявшиеся в густой тени силуэты скал. Прикоснувшись пальцем к стеклу, Чимин медленно выводит их грубые очертания, острые пики и резкие обрывы, теряющиеся внизу. Почти две с половиной тысячи миль, разделяющие Чикаго и Лос-Анджелес, и Чимину кажется, что он тоже срывается куда-то в самую бездну. Словно он стоит на самом краю каменного выступа над бесконечностью до земли, а нагретый солнцем ветер треплет волосы и нежно обнимает его со спины. Он намертво сковывает в своих ласковых оковах, что-то шепчет на ухо, и Чимин уже не может сделать ни шагу назад от пропасти. – That long black cloud is coming down, feel I'm knockin' on heaven's door… Песня сменяется другой, и Чимин отворачивается от окна. Он поправляет съехавшие вниз тёмные очки и смотрит на Хосока. Солнце медленно опускается к линии горизонта, слепящие золотистые лучи бьют прямо в лобовое стекло и заставляют щурить глаза. – Достань мне очки из бардачка, – просит Хосок, не отвлекаясь от дороги. Дорога, на самом деле, ровная и прямая, без встречных машин и людей, и можно было бы не следить за ней так внимательно, но Хосок всё равно не отводит взгляд, не говорит ни одного лишнего слова и почти не смотрит по сторонам. Почти не смотрит на Чимина. Он лишь сильнее сжимает руль своего красного дожда челленджера шестьдесят девятого года, доставшегося от отца, и просит подать ему солнечные очки. Чимин спускает ногу с приборной панели и лезет в бардачок. В бардачке у Хосока раскрытая пачка бумажных платков, смятые упаковки от гамбургеров, рассыпанная по углам жвачка, исписанный блокнот (Хосок живёт вдохновением), на каждой его странице слова, тексты, рисунки и растекающаяся по строчкам вечность, звенят монетки о пластик, когда Чимин засовывает руку внутрь, пальцы нащупывают гладкий камешек, ворох скомканных листочков и сломанный брелок для ключей. Очки оказываются в самом низу. Чимин чувствует, что его место в жизни Хосока где-то рядом с ними. За тысячу миль отсюда у Хосока учёба в хорошем университете, выгодная подработка, компания верных друзей и хоть какие-то планы на будущее. У Чимина же нет ничего, за что можно было бы зацепиться, чего-то, о чём можно было бы пожалеть после. У него перед глазами только дорога, конец которой обрывается где-то вдали, забытые воспоминания из прошлого, подсвеченный заходящим за горизонт солнцем профиль Хосока на расстоянии вытянутой руки и давай просто уедем отсюда? Туда, где никто и никогда нас не найдёт. Сквозь тёмные стёкла очков Чимин заглядывает в его глубокие миндальные глаза. Безупречности не существует, но Хосок – безупречен. – Ты злишься на меня, – Чимин скорее не спрашивает, просто позволяет словам сорваться с губ. Он уже давно потерялся в своих утверждениях и сам в себе. Бесконечность дороги ничем ему не помогает. Хосок выпускает воздух из груди и молчит с минуту. Секунды серной кислотой капают Чимину на кожу. – Я не злюсь на тебя, – наконец произносит Хосок. – Я просто… Не понимаю, что мы делаем. (И зачем когда-то Сид убил свою любимую Нэнси). Чимин, на самом деле, не понимает тоже. В неудобной, тесной для двоих койке в номере дешёвого придорожного мотеля нет ничего привлекательного. Привлекательное есть в ночной пелене, окутывающей землю, россыпи редких звёзд на почерневшем небе, приятной прохладе спрятавшегося солнца и в самом Хосоке. Чимин ладонью гладит его обнажённую спину, пока тот, сидя на постели, выкуривает сигарету, стряхивая пепел прямо на пол, и смотрит за окно. Глаза Хосока цвета бескрайнего космоса, с мазками света и отражением тонкого диска луны на радужке. Чимин бы отдал всё, чтобы раствориться в них навсегда. Но прошлое должно оставаться в прошлом, ведь так? Хосок выбрасывает тлеющий окурок в окно, от резких движений пружины матраса начинают глухо скрипеть. Вокруг него крохотная комнатка за пятнадцать баксов за ночь, узкая кровать, распахнутое окно и старые плакаты на стенах. (Уорхол вряд ли бы обрадовался такому раскладу). Ещё за его спиной тихо лежит Чимин с заревом алых волос на подушке, и Хосок больше не думает ни о чём. Сид убил Нэнси для всех, кроме самого себя. Она была в его крови, в его мыслях, под его кожей, умирающим сердцем билась под рёбрами и навсегда осталась в кончиках его пальцев. Он сделал это, потому что любил. И вряд ли кто-то другой способен был понять его. Хосок поворачивает голову и смотрит на Чимина. Тот убирает свою руку и улыбается уголками губ – Хосок всё знает. А большего Чимину и не нужно. Чимину нужен Хосок. Под рёбра, в вены, в каждую клеточку тела, в каждый вдох и в каждый выдох. И не важно где – в спальне Чимина, которая осталась за тысячу миль позади, в его мыслях, больше похожих на бесконечный сон, на блестящем, нагретом солнцем капоте старого доджа, на неудобном заднем сидении или в стенах номера очередного мотеля, где за окном ночь и небо, покрытое редкими звёздами. Хосок ложится рядом, губами невесомо прикасаясь к виску, лицом теряется в рубиновых прядях и закрывает глаза. Вскоре, крепко прижавшись к чужому прохладному плечу, Чимин засыпает тоже. Прошлое должно оставаться в прошлом, но Чимин, похоже, сам остался там навсегда.