50 на 50

Считайте, что это пролог к ахуенной и захватывающей истории о Тимми Барче. Чисто по факту, Тимми не повезло еще до рождения. Его отец долго не мог пристроиться и попасть в нужное русло, а выглядело это настолько убого и стремно, что Сатана должен был молить Саддама забраться в матку Хелен Барч и выкорчевать этот отвратительный плод, полученный слиянием столь же отвратительных особей. Но в те годы Хусейн был занят массовым террором, и сперматозоид с несоизмеримо огромной головкой прорвал яйцеклетку, как квотербэк слабенькую защиту противника, и Тимми Барч был зачат на свет. Не повезло ему и дальше, когда Хелен наебнулась со своего автоматического кресла — микроскопические бактерии под воздействием гамма-лучей от тостера перебили микросхемы в пульте управления, и коляска вырвалась из-под контроля, грозясь расправой всей бытовой технике города. Но суть не в том — просто Хелен пролежала на своем огромном пузе несколько часов, в которым маленьким и нежным олененком плавал Тимми, и разве что огромная голова, выпирающая из-под упруго-теплой кожи спасла ту — от потери ребенка, а самого Тимми — он серьезных повреждений. Хотя, о чем там. Когда врачи доставали Барча-младшего из страшного лона его матери, доктор Гауч, будучи еще далеко не специалистом, выронил скользкого и кровавого Тимми из рук (ибо нехуй есть жирные маслянистые крылышки в рабочих перчатках). Собственно, долбанули его неслабо, и если бы не большая голова, собирай они малюсенькие извилинки по полу! Но Тимми, провидением Иисуса, Кришны, Будды и Аквамена, остался жив. И медсестры, — так же участвующие в импровизированном пиру с ведерками из KFC и диетической колой и ощущающие некий совестливый укол отнюдь не в область задницы, — не долго думая, отрыли в словаре медицинских терминов с картинками волшебное слово «гидроцефалия», посмотрели в медицинские карты Хелен и Ричарда Барч — и дело было в шляпе. Тимми накачали физраствором, лекарствами и положили на грудь матери, печально качая головой. — Нам так жаль, понимаете. Так жаль, но это…наследственное. Мы боимся, что опасения подтвердились. Ваш сын — умственноотсталый. Так и началась захватывающая жизнь Тимми Барча, у которого была огромная голова и закаченная в желудочковую систему головного мозга цереброспинальная жидкость, профилактика которой еще, в принципе, была возможна в первые месяцы новорожденного кусочка плоти, и на которую дружно положили жирный болт. *** — Тимми! — утро этого дня ничем не отличалось от предыдущих: таких же незахватывающих и неинтересных; шестнадцатилетний Тимми приветствовал этот пасмурный день единственным доступным ему способом, выражавшим и отчаяние по поводу нехуевишного стояка, едва не поднявшего его над плоскостью кровати (да-да, проблемы речью и развитием никак не сказались на детородной функции — стоял у него независимо от обстоятельств, подобно гвардейцам английской королевы), и радость, что во сне он случайно не наебнулся со своего пациентского ложа, выпиленного в форме гоночного болида с красными полированными боками. Да-да, когда-то Тимми, в порыве пубертата, отказался от защитных стенок на кровати, сочтя их принижающими свое достоинство, но это никак не относилось к одной из лучших формул-1, посреди которой Барч мог благословенно почивать. Утро провалилось в горло двумя капсулами нежно-фиолетового цвета, никак не титулованных и не имеющих названия на понятном Тимми языке, мягким шелестом колес коляски прокатилось до ванной, — ему даже удалось проехаться до раковины, приведя себя в относительный порядок. Да и вообще, в шестнадцать, когда все меряются херами в душевых спортзала, таскают отцовские одеколоны и спорят о том, кому чаще отсасывала Бебе, — Тимоти был просто прилежным аккуратистом с неестественно-худыми коленями, сдвинутыми друг к дружке за неудобством вечной инвалидской позы, неизменно-чистейшими рубашками в яркую клетку и постоянными зацепками от лезвия на подбородке. С четвертого класса его функциональные возможности несколько расширились, теперь Тимми умел самостоятельно отливать, не боясь пережать член поразившей внезапно руку судорогой, мог одеваться (впихивать угловатые конечности в трубообразную ткань), мог добираться до школы и писать свое имя в уголках тестовых заданий, чистым рандомом и провидением сайентологов решая их на отлично. А словарный запас пополнился новыми выражениями, как-то: «мать», «еда», «шлюха», «крендель». В детстве лифт, спускающий его на первый этаж собственного дома, казался изукрашенной газовой камерой с кислотно-развеселыми поняшами на стенах и оставленной Картманом гитлеровской свастикой, теперь же Барч воспринимал этот сгусток железа и электрической плоти лишь простой коробкой металла, доставляющей его на кухню — к новой порции красивеньких таблеток в сладкой обертке и неизменно-сопливой овсянке, заботливо приготовленной мамочкой-Хелен. Не смотря на исправно работающие рецепторы, каждый раз пережевывая бесцветную слизь из собственной тарелки, Тимоти старался убедить себя, что мать не подвергла кулинарию экспериментам, в виде добавления новых ингредиентов, извлеченных из отходов собственного тела. Выходило не очень, и каждый завтрак заканчивался примерно одинаково: — Шлюха! *** Чем старше становился Тимми, тем большее количество лекарств потреблял — местные врачи, проводящие медосмотры едва не еженедельно, сходились на мнении, что отсталость Барча прогрессирует, и готовы были затравливать уходящий в патологию ум все большим количеством медикаментов — фармацевтика за государственный счет, Хелен Барч было плевать, для обеспечения жизнедеятельности своего сына мэром были выделены соцработники (за голоса на выборах, разумеется). Никто не замечал, что Тим выкорябывал правильные ответы под интегральными уравнениями; ответы, рожденные фантасмагоричным сознанием под лопающиеся атомные ядра урана и световые дисперсии;, а вот перевод верного решения и верной цифры происходил крайне тяжело: пальцы, не умеющие приспособиться к форме ручки, ломали стержни еще до конца правильного ответа, глаза, смотрящие всегда мимо листа и стремящиеся на подкорку собственного мозга, уставали слишком быстро, — так прямые трансляции с отдельных участков коры головного мозга не доходили на эфирного клочка бумаги, затерянные в чернильных подтеках на пальцах. Когда классе в седьмом Картман выкрал Хокинга для создания машины, делающей бесконечно-огромное количество говорящих бурито, — Тимми впервые видел его кресло-чревовещатель. И, претензируя на интеллект — пусть и стянутый под горло саус-парковской медициной, — был уверен, что соберет у себя в гараже такое же: посредством генератора, старых колокольчиков от видеомагнитофона и панели неработающего калькулятора. *** Так вот. Этот самый обычный день требует недельного предисловия. В рамках очередной федеральной программы — не совсем внятной нравственно из-за преувеличенно раздутой патетики вокруг, но зато вполне определенной в формате «отмывания денег», — какого-то черта Южный Парк и Нью-Джерси, Флорида и Детройт, Массачусетс и Алабама, ну и дальше в порядке чистейшего, отборного рандома, состыковывались и интегрировались друг_в_друга — не смещением границ, конечно же, а посредством бартера учеников одной школы на учеников другой. Короче, ничего нового — обмен колоритными традициями, сравнение программ обучения, непредусмотренная ни одним федеральным органом ненависть, осадком дислоцирующаяся в названных штатах еще с: борьбы за независимость, гражданской войны, Вьетнама и ну вы понимаете. Часть сауспарковского ученичества перекантовала в сраное Джерси, а школа пополнилась модернизированными «фишками»: следы от жвачек на полу размером с Род-Айленд, кольца в ушах, носах, губах, сосках и клиторах диаметром с кратер Йеллоустон, интриги, скандалы, склоки — как внутри собственной, морковной «резервации», так и со втягиванием в конфликты внешние стороны. Короче. Творился колоссальный пиздец: в первую неделю все просто квасили друг другу фейсы, без оглядки на принадлежность к конкретному штату, а после, очухавшись, — решили-таки консолидироваться в два фронта с полярными интересами, между зазубренных сколков которых, классически, остался лишь Кайл. В фокусе моральных метаний и нравственного выбора: зов природы или цивилизованное будущее. Старо как мир. Тимми это, в принципе, не касалось — с другими инвалидами, калеками, мексиканцами и прочими ущербными он был своеобразным жюри, если бои были открытыми — например на площадке позади школы или в столовке; подсчитывал потери, иногда вел учет необходимого вооружения, поднимал военных дух солдат посредством «Шлюх» и «Кренделей». И, разумеется, молчал о том, что Картман сливает половину предстоящих операций в обмен на халявные талоны в новом фаст-фуде. Что, собственно, объясняло отведенную Стену, а не жиртресту, роль командующего — не то Эрика изнутри разжирала совесть (что мало вероятно), не то работа на две стороны стала его утомлять: это раньше Картман мог вытащить из-под земли неоРейх и повести через Галактику, а теперь, отяжелев от мирских дел и поумерив собственные амбиции до уровня простого обеспечения себя вкусной жратвой, — довольствовался ролью вертлявой, двуфронтовой шлюшки, уютно спрятавшись за маршевскими пламенными речами о необходимости отстаивать территорию своих предков и не сдаваться под разлагающим влиянием откровенно-либеральных нью-джерсовцев. И, в какой-то момент, игра из грязноватой, но старательно побеленной, превратилась в откровенно грязную — именно Тимми Барч стал тем валиком, обмокнутым в дерьмо, которым была подведена черта между борьбой честной (относительно) и бесчестной (абсолютно). Он просто катил по коридору, выстукивая пальцами по креслу верхние октавы листовской венгерской рапсодии, когда глаза перекрыло повязкой, рот оказался перехвачен огромным, ну просто гигантским куском жвачки (благо, хоть цельной, а не переработанной чужими зубами), а колеса сделали пару пируэтов, оставив на полу черные, грифельные следы резины со снятым трафаретом шин; руки на скотч приковали к подлокотникам — Барч настолько потерял ориентацию в пространстве, что не мог подсчитать точного количества похитителей, последний: «Тимм.!» — потонул в синтетической резинке на кончике языка, а его самого со скоростью гоночного болида повезли в неизвестность, ознаменованную малиновым вкусом и полной чернотой. *** Открыв глаза в следующий раз, Тимми потребовалось некоторое время, чтобы свести весь спектр ощущений к завершенной словесной форме: размазанные по белкам подтеки туши, наплывающие разноцветными пятнами на зрачок, ноющие в надкосточках запястья, бьющий в нос запах плесени, оседающий на стенках слизистой легкой щекоткой и желанием смачно чихнуть, вязкий, комковато-слюнный привкус мяты во рту. Благо, что у Барча была большая голова, в которой могло разместиться прямо пропорциональное количество логических звеньев, плавающих во внутричерепном пространстве, лишь изредка задевая стенки и отдаваясь тупой, игловатой болью в тех или иных участках. После стыковки, сцепки, расщепления, перестановки и прочих алгоритмических операций Барч составил следующую логическую цепь: ему в глотку пропихнули жвачку, инъецированную снотворным, а уснувшее, расплывающееся по каркасу коляски тело отвезли в заброшенную на ремонт душевую. Тимми сидел в одной из кабинок, морщась от запаха отсыревшей шпатлевки, осматривал полуотколовшиеся кафельные плитки и испытывал сложность в передвижении: следующим звеном было обнаружение, что управляемость его кресла резко стала ручной — молодцы из Джерси выдрали сердце аккумулятора из пульта управления, оставив висеть голые, прорезиненные артерии проводов и разбросав хрящи кнопок. Ручное же управление осложнялось тем, что спицы колес, при езде, могли перемолоть Тимми пальцы, резко перехваченные внезапной судорогой, а еще - еще, еще, еще, — для того, чтобы выехать из бывшей душевой кабинки — требовалось преодолеть препятствие в виде бортика: 12 см, на которые Барча могла перенести либо отсутствующая гравитация, либо работающие ноги. А дикое, обнаженное нервами жжение в горле и пересыхающие белки глаз явно симптомировали необходимостью принять пару фиолетовых пилюль. Тех самых, без которых слабоумие Тимми прогрессировало с колоссальной скоростью, все тех же, которые прогревали его изуродованное, изломанное болезнью тело вольтами жизни, именно тех, которые лежали в его шкафчике. Перед глазами поплыло, Тимми вытянул руку, изогнутую в локте, с птичьими косточками, зажатыми судорогой мышц в разбросанной хрусткими пальцами позе, попытался вытереть сбрызнутый ледяным потом лоб, но смазал прикосновение, не рассчитав силы и едва не выбив себе зубы, прорезал нижними резцами мякоть губы. В рот ломанулась волна разбавленного железа, заставляя хрипло кашлять, сплевывать на рубашку, дышать часто и через нос, перехватывая бесконтрольную руку другой и вдавливая в углы примятых друг к дружке, бесчувственных коленей. Захлебываясь крошевом битого стекла бессильной ярости, уязвимости, неспособности послать нервный импульс по ровному каналу: чтобы гладко, чтобы без запинок была исполнена мозговая команда, чтобы не преломлялась самовольной девиацией, чтобы этот набор биомассы, насаженный на костный остов не держался ежедневной интоксикацией чуда фармацевтики. Следующий эпизод раскадровки — бьющая в веки молния света, прорез, оргазменный удар под веки яркой вспышкой: межуя между раскровавленных зубов «шлюха», «Тимми», и «крендель» — постскриптумом к своей ситкоме, которая так и не вышла в эфир этого популярного канала «Жизнь», Барч через пару капсул воздуха, протиснутых в жерло горла, осознал, что это, мать его, не предсмертная визуальная иллюзия. Что его не утягивает в абстракцию светового потока — кто-то включил свет. Горло не отпускал удушающий спазм, даже не крикнуть — только мазать мокрыми, рыбьими ладонями по стенкам, вслушиваясь в бьющий в уши шум через ряд кафельных стен. Блять. Мельтешение звука, отскакивающего от барабанных перепонок: визг металлических ножек низенькой скамейки от проката по бетонированному полу, распад звучных пазов расстегиваемой молнии, скрип резиновой подошвы. Мат. Два. Мужских. Голоса. Поздравляю, Тимми, Вы попали на внеочередную разборку, ах, как иронично: сидеть недвижной, молчаливой, полудохлой куклой, когда застенок бьется жизнью и эмоциональным полотном. — Не терпится мне вставить, а? Уоу, уоу, уоу. — ехидно, лукаво, хрипло. Коротко. Смена плоскостей. Липкий шлепок в стену: предположительно, ладоней, —, а это уже кусок стены, отлетающий со сторону Тимоти: рассыпались брызгами строительной пыли швы между плиток, что пошла трещинами, сколами упала к бордюру, — еще удар, припечатанный с той стороны, кажется, кулаками. Еще: — Ну наааадо же. Наша любовь преодолевает г. р.а.н.и.ц.ы, разрушает ессссстественные преграды.. - и, господиблять, тянется так, что вместо шока, возмущения, смерти от удушения — Тимми получил, тысяча адских чертей, нехуевую эрекцию, едва не продирающую ширинку. Стояк, мурашки на зрачках, искры под ногтями и горячую патоку меж позвонков, выталкивающую пот на футболку, облепляющую костный столб. Дышит ртом, когда — еще один густой, металлический, укороченный «вжиххх», и: — Ммх..Аргх.! — и Барч замедленно осознает: 1. стоит не у него одного, 2. смерть придется отложить. Мысли вообще оставляют голову Тимми. Следующий выброс чужого импульса проделывает дыру в стене — ломанувшийся в образовавшееся отверстие пучок света едва не прожигает ему сетчатку, заставляя ловить подвечные палочки бактерий, моргать часто-часто, скрести ногтями по стене, обдирая о заломы плитки до кровавых заусенцев, — и прошибаться дрожью: о.н.и. не знают, что о.н здесь. В дыру другого пространства почти ничего не видно — мелькание чьей-то футболки, росчерки теневых складок, голая лента живота с темной, матовой ямкой пупка на уровне глаз — протянутые ремни мышц под калькой кожи; Тимми выжирает глазами ровную заплатку ткани, обмазывающую текстурой всхолмье бедра и — руки. Чужие, сильные руки, обнажающие это бедро, обгладывающие подушечкой большого пальца; узлы суставов, сминающие бумагу кожи одной хваткой, — хрипотцой, вставшей диском пилы перпендикулярно барчевскому кадыку: — Заткнись. Идентификация прошла успешно: Крейг Такер. Кеннет Маккормик. У Барча под диафрагмой разрастается шипастый моток колючей проволки, пускающий иглы между зазубринами ребер. Разворот, наклон, меняющаяся перспектива: Маккормик похож на гутаперчевый прут, ложащийся дугами талии в чужие руки, Такер вталкивает его в противоположную стену, захлопывая держащуюся на одной петле дверцу ржавого шкафчика; Тимми видит прямоугольник его спины, обтянутый в кобальтовый синий, видит острое, голое колено Маккормика, торчащее из-под локтя, подошву грязного ботинка, оставляющего пыльный след на крейговской пояснице, елозящий носком по плотной ткани: на лодыжке болтаются потертые пепельные брюки, волохаются краем штанины по полу. Пятипалые ящерицы растекаются по крейговским лопаткам, крюки согнутых фаланг сцепляют ворот — и сдирают напрочь, Маккормик лезет под футболку, ошпаривая хребет пальцами; Тимми видит, как отваливается в сторону чужая голова, как перехватывается в основании шеи — чернильная макушка Крейга сцепляет скрепами зубов рвущиеся в напряжении артерии, Кенни беззаветно хрипит в потолок, вталкивается в Крейга горлом глубже, грозясь переломиться в трахее, лезет на него ладонями, задирая футболку, натягивая на позвонках. Раздирая собственное горло кислотной, радиоактивной слюной, Тимми проваливается в безвоздушное, безвременное пространство чужой близости, опосредованным свидетелем которой он становится. Кадры сомкнутых барчевских век: темные контуры такеровской спины, изюмины редких родинок, линии электропередач: прямые разряды тока от наливающихся импульсов в царапинах — прямо Такеру в ширинку. Импровизированный толчок, новая доза хриплых горловых выплесков, Кенни мажет ногтями по плечам, ерзает, трется, смыкается на шее Крейга захватом ладоней. — Я тебя хочу, хочу, я хочу тебя, — захлебывается слюной, вталкивая руку между склеенных тонкой пленкой пота тел, Тимми видит только изломленный угол его локтя, следом слышит выпущенный выдох Крейга, вздыбливающий кожу у Барча на загривке, невнятные копошения, рыхлый шепот, мат. Кеннет раздирает гандон зубами, отплевывается от метиловой этикетки, улыбается т.а.к., что Крейг звереет, втапливая в него руки до оттисков на бедрах, а Маккормик только смеется, запрокинув голову, демонстративно блестя изуродованной кровоподтеками шеей: — Безопасность превыше всего. да? — и никому из них не до того, кроме Тимми, у которого оседает горечью под языком, от того, как отчаянно горят, западают внутрь зрачками маккормиковские глаза на вымазанном вишней румянца лице, над плечом Такера, когда тот вламывается пальцами, сублимируя, вгрызаясь в линию подбородка. Два Американских озера захлопываются ширмой ресниц, и Барч хрипит себе в кулак, растекаясь слюдяными потеками по ямкам запястья; Кеннет садистски насаживается сам, до эмалевого крошева стачивая клыки, вталкивая в носоглотку запах мокрых такеровских волос. У всех троих разъедает внутреннюю сторону черепной коробки, до обугливающихся, радужных озоновых дыр: у Кении — от Крейга, у Крейга — от Кении, у Барча — от превышенной концентрации визуальных сигналов. — Сколько сегодня, - а, — Маккормик? — это Крейг втаскивает Кенни в реальность за затылок, прикладывает к стене, амортизируя удар собственной ладонью, смотрит, Тимми не видит, к.а.к., но лицо у Кенни становится каким-то картинно жалостливым до ахуения, он жрет подушку собственной губы, вминает в нее верхние резцы до белеющих рубцов и опадает затылком в подставленную ладонь. Выталкивает кончик языка в уголок рта, вымазывает влажными мазками иссушенные губы, закатывается глазами под веки и ерзает, ерзает, ерзает, стягивает крейговские бедра замком лодыжек, скребется ладонью по затылку, вспарывая жесткие пряди цепкими пальцами, поскуливая нетерпением на чужих пальцах. Не похоже на порно или хентай, — звуки слишком реалистичны и глухи, касания — спешны и нерасторопны; падает и задевает такеровское бедро пряжка, выбитая из пазов ремня и хлестко отодранная от пояса, столкновение рук, не видное Барчу, — очевидно, подчеркнуто подростковое; они мнутся, совместными усилиями сдергивая с Крейга джинсы, приминаясь друг к другу — нетерпеливо, молча, мокро, эгоистично — дорываясь, каждый, посредством другого, до персонифицированной дозы кайфа. Со старательно вымаранной словами, втиснутой в многослойные матерные конструкции, прорывающейся наружу посредством разодранного эпителия и черничных синяков — претензией друг на друга. Лишний. Барч видит через мутную линзу поволоки — не успевая завершить словесно, потому что. — Мхх.! — Крейг вставляет, облегая ладонью дыру маккормиковского рта. Вены на руках вздуваются напряжением, острые колени Кеннета врезаются Такеру под ребра: мир застывает колко хрупкой временной петлей, удушьем затягиваясь на трех трахеях. Такер вламывается, прорезая влажным толчком новорожденную тишину, вталкивает Маккормика глубже: в себя и стену, сщелкивает рот на чужой мочке, дыша горячо и шумно, с новым толчком стекая ладонью на чужую шею. Кенни смыкается пальцами на его плечах, открывает мутные, влажные глаза, сигнализируя Крейгу этими голубыми радарами, затянутыми влажной пленкой. Такер рвется пробной дробью толчков, неумолимо и сильно впечатываясь в Маккормика, тот поскуливает и вталкивается встречно; они дохнут дыханием, срываясь на рваные движения, а потом так, что у Кенни закатываются зрачки под веки. Прилаживая механизмами тел друг к другу, красивые, дополняющие, втолкнутые, утопленные в бите единого ритма, раскалывающего боем грудины: не целуются, но бесконечно много трогают, обламывают кожные покровы, стачивая пальцы о вытолкнутые дыханием кости. Тимми дрочит ментально, без рук, не закрывая глаз даже для моргания, вздрагивает, когда Маккормик хрипит через преграду зубов, перетягивает кольцом вдоха основание шеи, когда Крейг долбит так, что осыпается штукатурка с потолка, ложась синтетическими хлопьями ему на голые плечи. Они еще раз замедляются, Кенни двигается сам, мастерски, скользя растянутой дыркой по крепкому члену, дорываясь до оргазма разжиженно-медленной тернией, а потом Такер набрасывается на него последними рывками, добивая за пару минут — Маккормик кончает, взвиваясь и почти спрыгивая с каменного ствола, а Крейг вталкивает обратно — сминая до ломоты омертвелую груду эйфорического тела и выплескиваясь в резинку гандона. Тимми кончает, так к себе и не прикоснувшись, заляпывая ширинку густой спермой, — его скручивает единой судорогой, кости вяжутся в канатные тросы, углы глаз наливаются сжиженной солью, а легкие скукоживаются до обледенелых шаров, он хватает воздух, чувствуя, как тот плотным комом застревает под кадыком и, ловя разноцветных, темнеющих до угольной черноты мушек перед глазами — вырубается. *** Когда Тимми проснулся в следующий раз, его окатило де_жа_вю — та же плесневелая темнота на лице, та же сырость, та же ломота в костях. Барч проморгался — свет оказался полувключеным: в раздевалке мигала недобитая лампа, высвечивая короткие, плоские фигуры теней на полу. Он встряхнулся, прокашлялся, смыкая последние события в единую цепь причин и следствий, всматриваясь в отколотую дыру кафеля и убеждаясь, что порно в исполнении своих одноклассников — ему не приснилось. Что, блять, это был Крейг Такер. Не то, чтобы к Тимми относились как-то особенно, скорее, наоборот — искусственно подводили под одну черту с н.о.р.м.а.л.ь.н.ы.м.и., не унижая специальными толканами, социальной жратвой в школе, пандусами на лестнице или какими-то особенными ролями в коллективных играх. Студсовет даже попытался прижать их с Джимми к стенке федерального бюджета, запретив учреждать в школе «КУИ» — Клуб Улетных Инвалидов, опасаясь, что подобная фракция может нехуево подпортить им дела на следующих школьных выборах — ну и из этических соображений. А так — полное равенство, настолько подчеркнутое, что попахивало вшивеньким великодушием. Нельзя сказать, что всем было не насрать, но Крейгу было насрать как-то…особенно, что ли. Или ему было вообще никак, «никак» — соотносящееся с какими-то его собственными ценностными приоритетами. В общем, как-то Тимми тривиально поскользнулся колесами на оставленной кем-то банановой кожуре, — эпически-параболически нахлебнулся прямо с кресла, запнувшись об нижние подставки для стоп, по инерции вылетев из седушки и впечатавшись лицом в замытый хлоркой, скрипящий пол. Коляска также инерциально упала сверху, врезавшись в район поясницы, бездвижные ноги иксом растеклись по бетону, Барч бился сдуревшими, спазменными ладонями об пол, собирая лицом клоки волос, сгустки слипшейся пыли, глотая сухую, грязную слюну, вцепляясь согнутыми пальцами за отсутствующие выбоины на полу, за которые можно было бы удержаться и вытянусь баласт собственного тела из-под кресла. Но, каждый раз, один из локтей не вовремя подгибался, заставляя оглушительно падать, скрести ногтями, невнятно мямлить, ощущая, как мокнут в напряжении виски. Он попал как раз вовремя — во время урока выкатившись глотнуть таблеток, в коридорах — стерильная тишина. И Такер явился даже не героем, а скорее просто тем, кто_не_прошел_мимо. Он постоял над Тимми, нервно замершему на одном коротком вдохе, без возможности повернуть голову без перспективы выломать себе шею и посмотреть, кто стоит сзади, почесывая макушку через плетение шапки, поднял сначала коляску, поставив на стоперы, потом подхватил Барча под руки и, матерясь, кое-как усадил в кресло. — Ебать, мужик, сколько ж ты весишь? — Крейг повел плечами, немного постоял и, ткнув Тимми кулаком в плечо, спокойно пошагал по своим делам, всунув руки в карманы. Бывай. Тогда Тимми предположил, что к многомильному списку его заболеваний прибавится еще и внезапно открывшаяся тахикардия, взвившая обычно ровный пульс до заоблачных колебаний. А еще, как-то, они сидели вместе на лабораторной по химии, — Крейг качался на стуле, упираясь ногой в край парты, всунув руки в карманы, залипал на потолок; а Тимми думал, теряясь в осколочных, краткосрочных мыслях, что бензольное кольцо — не только открывающаяся вкладка свойств, характеризующая вещество, как могущее деформировать собственную структуру посредством ряда факторов и других веществ;, но и что эта шестиугольная форма, этот обрезанный по краям круг равных в длине линий, угловых выемках и количеству сторон, содержит внутри себя настоящую бесконечную целостность в 360 градусов. Это так…конгруэнтно. Это так.. И, когда в очередной раз Барч промахнулся мимо пробирки, грозясь остаться без рук, парты, колбы, Крейг оказался вовсе не отстраненным, — он поморщил нос, натянул перчатки, смачно шлепнув резинкой по запястью. Тимми тыкал в одно вещество, говорил «шлюха». Потом в другое, потом в узкое стеклянное горло. Короче, с лабораторной они, в целом, облажались, зато нехуево подпалили картмановскую жопу, едва не вываливающуюся из джинсов, что гордо восседала за партой впереди. Маккормик. Не для кого не было секретом, что Кеннет имел персональный прейскурант, — негласный, правда, — который содержал множество услуг, варьируемых по цене в зависимости от фантазии заинтересованного лица. У него маленькая сестренка на пороге пубертата, брат, ударившийся в нонконформизм, отец с зарплатой, исчисляемой в бутылках и мать с инвалидностью. Тимми попытался сглотнуть, моргнул и понял, что проебал время приема таблеток. Одурело вылупился на свои ладони, лежащие на коленях, едва не роняя в центры глазные яблоки, захлебнулся раздраенным, неклассифицируемым потоком мыслей и ощущений, стараясь сосредоточиться на чувстве отсутствующих судорог. Он посмотрел на свои худые, согнутые пальцы, глубоко вдохнул - раз! — и сжал ладонь в кулак. Разжал. Сжал. Притормаживающие рефлексы отдались исполнением мозговых команд с секундной задержкой, но безукоризненным результатом. Через 140 минут Тимми смог пошевелить большим пальцем на ноге. Как Ума Турман после комы и незапланированных половых актов. У Тимми, правда, он произошел весьма опосредованно — в роле простого визуального наблюдателя, зато — как эффективно. И теперь, откидывая ахуй, восторг, радость и зашкаливающий радостью эмоциональный фон, оставался вопрос: неужели его ЦНС всю сраную жизнь была заложником эректильной функциональности? Или это из-за таблеток, действующих в обратном от плацебо режиме? Или совокупность этих факторов, итогом, привела к тому, что у него есть возможность жить н.о.р.м.а.л.ь.н.о.й. жизнью, не искусственным, половинчатым суррогатом приближенным к действительности? Шестнадцать лет его кормили синтетикой и фальшью в каких-то абстрактных целях, взращивали полноценным неполноценным членом общества, чуть-чуть гнилой ячейкой, поводом отмывания чьих-то денег и статистической единицей в ежегодных отчетах о социальной помощи. — Эй, бля? Есть кто, не? — сторож, мистер Блидли, обмакнул круг фонарного света в раздевалку, быстро мелькая по шкафчикам, скамейкам. Тимми чуть не полетел с коляски, выкрикивая громогласное, призывное: — Шлюха! *** Через месяц Тимми встал на костыли. Месяц судебных тяжб и разбирательств, которые завершились отстранением доктора Гауча и отзывом его лицензии (не особенно надолго, правда, за отсутствием других медицинский кадров в городе), нехуевой компенсацией самому Тимми, позволившей сделать дома адекватный ремонт, обновить родителям кресла и отложить n-ную сумму в банк для будущего колледжа — заткнули этическую дырку долларовыми купюрами, короче. И это — не отменяя огромного количества бумажной макулатуры, по объему сравнимой с бассейном в доме Токена. Медицинские обследования, освидетельствования, череда коридоров госучреждений, не отличимых друг от друга без вскрытия каждой двери — бюрократический ад, в котором Барч едва не свихнулся, чуть не потеряв недавно обретенный разум. В газетах, срезонировавших на такое сенсацию, не писали про то, что катализатором мозговых процессов стало не только прекращение приема таблеток, но и эрекция, в нужное время активировавшая какие-то особые области в коре головного мозга, которые позволили сказать, что Барч потенциальный гений, благо, что большая голова позволяла вмещать большое количество ума. Месяц, в который Тимми заглатывал терабайты обновленного восприятия, учился соединять мысленную деятельность с работой языка, глаз, рук, ног без постоянных сбоев на периферии нервов. Держать ручку, есть ложкой, не привязываемой к запястью, смотреться в зеркало ровно в анфас, а не подбирать спиральный угол, чтобы рассмотреть свое лицо. В школе сначала, все ахуели. Потом, актом коллективного символизма, разъебали к херам его кресло, и Барч был в первых рядах, воодушевленный ликующей толпой, долбя дистанционный пульт управления коляски, попинывая колеса наконечником костыля. Он уже мог нормально стоять, медленно передвигаться, лишь иногда запинаясь в собственных стопах. Ноги, от колен, расходились треугольником, почти равносторонним, с вершиной в сомкнутых коленях: «атрофированные мышцы восстановлению не подлежат», Тимми мог выдавать слова скомканным, едва различимым набором букв, но - мог. Сначала Джимми воспринял это почти личным оскорблением, продулся около полутора недель, а потом все-таки принял. Скаламбурил про барчевских «кренделей», запнулся в конце шутки и коридора. Они скрестили костыли, как мечи, и решили организовать УКБ — Улетную Костылевскую Банду. Никто не говорил, что Тимми повезло. Подробности его исцеления были заключены в его собственную большую голову, упрятаны цепями памяти. Все усложнилось, когда речь Тимми стала звучно-оформленной. Различимой. Судорога лица, оставшаяся навсегда, приобрела возможность множественных эмоциональных вариаций. Его лишь изредка передергивало спазмом в какой-нибудь отдаленной мышце. Ноги уставали, не привыкшие к нагрузкам, от напряжения, но Тимми не остановился, когда появилась возможность сменить костыли на трость, собственное тело, как оболочка с внезапно ожившими пучками нервных окончаний, давало огромное количество вариаций для деятельности, вроде примеривания к собственным шагам или ощущения зажатого карандаша между пальцами. Выйти из инвалидских сообществ (получив в спину горстку косоглазых взглядов), заплатить Бебе за отсос (но так и не кончив), попробовать сигарету (едва не выплюнув собственные легкие), поучаствовать в математической олимпиаде (замкнувшись на уровне штата). Подойти к Крейгу. Собрав в ровно скатываемый пальцами кулак все мужество: которого, в количественном отношении было меньше, чем когда он, держась лишь на руках за подвешенные брусья, з.а.с.т.а.в.л.я.л собственные ноги делать шаги. Запинаясь — и тогда, и сейчсас.. В ногах, словах. Часто моргая, сглатывая вязкую слюну, намокая ладонями, тяжело дыша. Краснея. Такер не ломал его кресло в тот торжественный, знаменательный день. Стоял в стороне, на маккормиковский манер зарывшись в ворот куртки, припечатанный сверху шапкой — одни глаза блестят. И уголки рта, растянутые улыбкой. А потом: «Я рад за тебя, чувак. Поздравляю». — К-крейг, — тот обернулся через плечо, выдергивая один наушник, отлипая глазами от окна. Задний двор. Курилка — место постоянного обитания школьных отбросов, меняющих деньги на сигареты поштучно, гаш, колеса. На любой вкус. Королевство Кенни Маккормика, как его иногда еще называли. Тимми облизнул пересохшие губы сухим языком; слова, с катастрофической скоростью в запредельном количестве мелькающие в голове не подставлялись острыми, крутыми боками — распластанным маревом соскальзывая с языка. Заставляя говорить отдельными слогами: — Я..ва…идел. Тогд..Вы..Я хот..Чт.. — он почувствовал, как подкожным, кровяным разливом загораются уши, перекрывает дыхание. Крейг стоял, небрежно всунув руки в карманы, чуть наклонив голову, — щурился, всматриваясь в барчевское лицо, стараясь расшифровать этот набор звуковых сигналов. Не торопил, не раздражался, внимательно смотрел Тимми на рот. Барч замолчал, опустил лицо, зажмурился, заглатывая ледяные иглы воздуха, застревающих в районе кадыка, не проталкивающие каждый новый вдох со свистом. Перед глазами замутило. — Кенни. Я вас видел. Тогда. И.я. Лимит словесных излияний на сегодня исчерпан. Язык онемел, отказываясь шевелиться. Горло рвануло спазмом — Тиммми не смог даже разомкнуть губ. Он поднял глаза почти в панике — Крейг чесал затылок, впялившись куда-то в угол коридора. А потом неспешно наклонился, заставив того едва не рухнуть с тростью на перевес и, сжав чужое плечо, улыбнулся одними губами. — Не лезь не в свое дело, лады? — хмыкнул, не особенно акцентируясь на юморе, потянул шапку за завязки вниз, выпустил чужое плечо и, проскрипев кожаной подошвой разношенных кроссовок, спокойно отправился по своим делам. Обтянутая синяя пластина. Тимми не то хотел сказать. Барч обернулся за спину, где пустела самая обычная кладовка, салютируя выключенным светом и торчащими наконечниками распушенных швабр, похожая на ту, в которой они когда-то собирались с Джимми и разрабатывали планы по переоборудованию школы с инициативой внесения проекта на рассмотрение школьному совету. Посмотрел вперед, в направлении ушедшей такеровской спины, завернутой в непроницаемый синий. Стоя на невидимой полоске, рассекающей Барча всегда ровно на половину. Между тем, куда он никогда не вернется и тем, где ему никогда не быть.