Две недели до зимы

В Москве снова дождь. Тяжелые капли? Нет, то Сашка, кажется, в дверь стучится… В туманной водяной завесе изредка поблескивают тусклые отсверки света: фары вспыхнут в темноте, и сердце вдруг кольнет: ну Сашкина же машина, Сашкина! То зажжется окошко в соседнем доме – вновь украдкою заглянешь, и вновь слеза незримая упадет. Рука за платком потянется – а и нет ничего. Только душу все жмет и с каждым вдохом, кажется, сильнее. Везде Сашка: на полу, на стене… в этой малюсенькой кухоньке… да даже рюмка терпкого коньяка, черт возьми, пахнет им! «Ну не дури, дружище! Выходи давай, выпьем!» И стучится он, стучится промозглыми дождевыми каплями. А зайти не может… В капельках, кажется, чуть кровь примешалась алая, а в мерном их стуке прячется тихий холодный плач. То был зябкий и сырой ноябрь. Под ногами хрустел первый снег, и вот уже как две недели… Кос никогда больше не решится назвать эту дату. Она всегда будет звучать лишь как «две недели до зимы». Птицы дикие кричали по-особому зловеще, а небо пасмурным было, серо-синем. Прям как Сашкина толстовка. – Не холодно, нет? – спросил Космос, следуя за другом по узенькой тропке, что вела прямо к дачному дому. – Плевать. Какой, собственно, еще ответ он ожидал услышать? Космос знал, что Белый пойдет на все, лишь бы вытащить его из передряги. Не то что там замерзнет – пулю в висок получит, коли так уж понадобится. Это льстило, манило, тянуло к себе… Наркотики, в прочем, сыграли с рассудком Коса весьма злую шутку, и странный вопрос «А дружба ли?» все чаще навещал его вместе с дурманом. Сашка… в нем все как-то по-особому, и даже эта простая одежда смотрелась на нем ну совсем иначе. Если бы не промозглые холода, он точно б добился того, чтобы Белый снял с себя эту чертову толстовку. Нет-нет, не грязных похождений ради, а для того лишь только, чтобы узнать: та бледно-желтая вещица, что надета снизу – футболка ж или все-таки кофточка? Каждую мелочь манило выведать. Да и примерить на себя то серо-синее так и тянуло, прям как душа его в этой чертовой кофте зарыта. Странные мысли в голове плелись: не то доза изрядно ударила, не то предчувствие какое-то нехорошее, скрытое. Ох, Сашка-Сашка! Вошли – тот час же в нос ударил запах гнилого дерева. Медлить теперь было нельзя. Белов в комнату рванул, а Кос остался стоять на стреме. Всего-то пару липовых паспортов найти, и Холмогоров был бы в относительной безопасности. Все ради него, все! Самый друг его, самый настоящий – Сашка… Тихий шорох шагов насторожил слишком поздно. Когда Белый понял, что это отнюдь не Космос, время было уже не вернуть. Резкий удар о стену. И мысли, мысли бьются. Не сразу осознал он, что случилось. В груди вдруг защемило так. Больно. Выстрел был почти беззвучным. И время застыло, так и не дойдя до полседьмого. По всем прогнозам завтра снег. «Перестанешь стучать мне, да? Без вести пропадешь». А свежевыпавший… предательски кровью сырой запахнет. Никогда не сможет он отпустить тебя, друг, никогда не смирится и с пустотой этой, что так праздно царит теперь здесь, пеплом холодным оседая под сердцем. Будет терзать себя мыслями этими, ледяными и, как кинжал, острыми, но такими родными уже – частью его стали. Холода все злее, злее… Но наденешь ту кофточку серо-синюю – тепло вдруг почудится робко, словно ты, друг, так обнимаешь его незримо.