Say my name

— Илья, — произносит Соло с почти неуловимым акцентом, старательно растягивая гласные и будто пытаясь распробовать прежде незнакомое имя. — Мне нравится. Звучит, — выносит он свой окончательный вердикт, вдоволь наигравшись с различными вариациями произношения. Курякин слушает заворожено, забыв напрочь про шахматную доску и разыгрываемую им комбинацию, и смотрит неотрывно, затаив дыхание, на удобно расположившегося в глубоком кресле Наполеона. Чёртов американец прежде ни разу не называл напарника по имени, заменяя его набившим оскомину «Большевик», вот потому-то реакция Ильи — удивление, множество его оттенков, и что-то такое, от чего становится жарче в груди.  — Буду тебя теперь так называть, — он отвечает на замешательство Ильи долгим взглядом, в котором удовольствие искрится, плещется через край, и делает очередной глоток из своего бокала, — Илья, — он не удерживается и снова зовёт Курякина по имени. Чего уж скрывать — это имя на вкус куда насыщеннее и ярче дорогущего красного вина, ещё не успевшего ударить Наполеону в голову. Жаль, что он только сейчас решился сказать его вслух — набраться смелости оказалось в миллионы раз труднее, чем влюбиться. Пуля засела глубоко — Илья и не рассчитывает, что её можно вытащить в тех условиях, в которых они находятся с Наполеоном, а потому стискивает зубы и предпринимает ещё одну попытку дышать глубоко, ровно, но дыхание всё равно сбивается, и его прошивает новой волной боли. Бывало и хуже — огнестрельное ранение в плечо отнюдь не жемчужина его богатой коллекции. Из-за того, что Курякин потерял много крови, его мутит, подташнивает, голова кружится, и практически чёрная после дождя лента дороги расплывается бесформенным пятном перед глазами, сливаясь в одно целое с пасмурным небом. Жить Курякин, конечно, будет, но в глазах темнеет, и спутанное сознание подкидывает ему невесёлые мысли о том, что это — конец, на этот раз не выкарабкается. Соло выжимает максимум из двигателя автомобиля, вдавливает педаль газа в пол, их то и дело заносит на поворотах. Он крепко, до побелевших костяшек, сжимает одной рукой руль, говорит что-то о том, что до ближайшей больницы минут десять, и ругается злобно, изощрённо, теми словами, которых обычно себе не позволяет. Наполеон знает, что целью того выстрела был именно он, но Илья какого-то чёрта подставился, закрыв американца собой. Он не сомневается, что будь Илья в опасности, то он поступил бы точно так же, и понимает почему, но что толкнуло на это большевика — загадка. Должно быть, он так отдал должок за тот случай, когда Наполеон вытащил его из воды.  Или, может, его в КГБ учили жертвовать собой ради напарника — русский менталитет и всё такое. Или… Наполеон догадывается в тот момент, когда слышит, как Илья, закрыв глаза, зовёт его негромко. Всё очевидно. Как он раньше не осознавал? Соло накрывает окровавленной ладонью безвольно лежащую на сидении кисть Ильи, гладит холодные пальцы и стискивает их своими.  — Илья, — одно-единственное имя вместо утешений и просьб держаться, самое важное и ценное из всего, что сейчас мог бы сказать Наполеон. Курякин слабо кивает, нисколько не жалея о том, что он сделал, даже если в итоге это будет стоить ему жизни.  — Тише, — шепчет Наполеон в приоткрытые губы Ильи, уже покрасневшие и припухшие от поцелуев. — Ти-ше. За стеной — номер Габриэль, и Соло ни в коем случае не хотелось бы, чтобы на следующее утро она посматривала на них с нескрываемым ехидством. Всё-таки у Теллер острый язык, и у Наполеона нет ни малейшего желания соревноваться с ней в едких шуточках. Времени, кстати говоря, на это тоже нет — завтра им нужно приступать к выполнению задания, а это значит, что даже с Ильёй он будет видеться реже, чем необходимо. Хотя, если в общих чертах рассматривать понятие «необходимости» Наполеона, то в него запросто уместится целая вечность с русским. Он нежно касается губами шрама на плече Ильи — того самого шрама, что остался напоминанием о дне, прояснившим всё для обоих. Наполеон целует шею Ильи, прикусывая ласково кожу и тут же зализывая бледные следы зубов. Отстраняется, упираясь обеими руками в деревянное изголовье кровати, и начинает двигаться медленно — Курякин помогает ему постепенно наращивать темп, вцепившись пальцами в бока Наполеона и толкаясь бёдрами навстречу.  — Илья... — в какой-то момент Соло беспомощно давится стонами, разомлевший настолько, что руки со стены соскальзывают, и он ложится на широкую грудь Ильи. Тот прижимает к себе Наполеона, гладит по спине, входит глубоко, заполняет собой до предела, до беззвучных сдавленных всхлипов, среди которых всё так же можно различить повторяющееся бесконечно «Илья, Илья, Илья». Имя Курякина из уст Наполеона звучит прекраснее всего, что русский когда-либо слышал.