Сострадание

Он смотрел на меня затравленно. Как смотрит дрожащий от холода и боли котенок, которого замучили мальчишки. Дрожащий. Грязный. Тощий. Немощный. Со спутанными, грязными волосами. Тонкими, костлявыми ручками и ножками и с огромными, запавшими мутными глазами. Острые скулы, потрескавшиеся, чернеющие тонкие губы. Этот мальчишка в тюрьме уже давно. Несколько лет. Комендант, уходя с поста сказал мне, чтобы следил за сорванцом особо пристально. Мол, неугодная монарху особа. А я даже не спросил подробностей. Жить еще хочется… Всем, наверное. Мальчишка смотрел мне прямо в глаза. Не моргая. И что-то шепча, едва шевеля саднящими губами. Я вздохнул, глубоко и шумно. И он, этот дворовый, грязный, брошенный котенок, дернулся от этого звука. Бедный зверек. Понимание прошло по моей спине выступившим холодным потом. Слепой. Гордый. Слишком гордый для того, чтобы просить пощады или снисхождения. Мальчишка лет шестнадцати. И его возраст можно приблизительно просчитать только потому, что я стал комендантом этой тюрьмы лет пять назад. А дети до десяти лет не имеют права на наследование престола. Сегодня — очередной обход. Я должен посетить все камеры. Каждые полгода одно и то же. Начиная с самых нижних ярусов, где располагаются пыточные… До этой камеры. Чтобы вновь и вновь увидеть его незрячий взгляд. Раньше я не задерживался тут. Сегодня… Понятия не имею, почему решил рассмотреть пленника получше. Мальчишка криво ухмыльнулся и вновь посмотрел мне в глаза. И вновь холодный пот. И… — Пожалуйста… — он шепчет это очень тихо. Но я все равно разбираю слово, произнесенное с таким трудом. Рубленные открытые гласные, шипящие согласные… Он сказал это по слогам. Мне стало больно. И тошно от этого. — Пошли вон, мордухаи! — прикрикнул я на стражников, что бездельным балластом волочились за мной, как обязательная охрана. Чтоб прикованные к стенам изможденные узники меня ненароком не прибили… Иногда я хочу этого. Чтоб прибили. Чтоб не видеть мне, военному, отправленному за выслугу лет в отставку сюда, на «повышение должности». Я чту смерть. В бою она прекрасна, преисполнена гордости и чести. В тюрьме, сгнив заживо, собакой сдохнуть — чести мало. Едва стражники закрывают за собой дверь, медленным шагом подхожу к мальчишке. Тот не шелохнулся. Только прикрыл глаза, словно готовясь к чему-то. — Боишься? — хотя… глупый вопрос. И обидный для него. — Про…шу… — Спи спокойно, — я дарю ему отцовский поцелуй. В лоб. Вдыхаю не слишком приятный запах засаленных грязных волос и улыбаюсь. И он тоже… Левая моя рука нежно гладит его затылок, слегка массируя кожу головы кончиками пальцев. Правой, я провел по его скуле вниз, обхватывая острый подбородок. Военную выучку и сноровку не пропьешь. Даже длинными, одинокими и холодными утрами, днями и вечерами в этой Богом забытой тюрьме. Тихий хруст и в моих руках обмякает слегка подрагивающее маленькое истощенное и грязное тело. На обветренных и искусанных до черноты губах — улыбка. И я улыбаюсь в ответ. Сострадание можно проявлять по-разному.