Встречи, разлуки, уплывающие острова

      Нет, Токи нисколько не завидует. Сольный тур, несколько рекламных кампаний… Подумаешь, Токи и сам может ездить в сольные туры сколько угодно, просто он не хочет, ему это неинтересно, он рад, что можно будет отдохнуть без этого шведского дилдо, он ужасно, просто невероятно рад, что тот уезжает, да еще и на несколько месяцев, жаль только, что не навсегда. − Ну и хорошо, что ты сваливает, я есть очень довольный! Я надеется, твой самолет падает в жерло вулкана! − Пф, не кипятись, крошка… Я знает, ты будешь махать мне вслед платочек… Если ты ведет себя хороший, я разрешит тебе сделать прощальный минет… − Я ни за что не будет тебе махать платочек! − Токи в бешенстве, голос его звенит. То, что он так яростно протестует против «махания платочков», а против прощального минета − нет, еще больше веселит Сквизгаара. Неожиданно свалившаяся как снег на голову известность. Они до сих пор не могут в себя прийти. А вот Сквисс, напротив, воспринял все как должное. Оттого, наверное, он и стал самым популярным членом группы. − Ну, типа, удачи там тебе, чувак. Уебывай! − Пиклз уже набрался в дребодан и, как ему кажется, излучает душевность. В кристально-белой комнате Сквизгаара он смотрится чужеродным объектом. Как и остальные. Токи с ними нет. Токи пытается обрести такую занятную штуку, как самоуважение. К тому же в этой комнате он смотрится еще более не к месту, чем остальные. Да Токи и не хочется туда заходить. Совсем. Пусть остальные провожают его, да пусть хоть целуются с этим дилдо. Хотя парням просто нужен повод выпить. Они завидуют, это сразу видно. Особенно Уильям. И слегка опасаются, что Сквисс увлечется и группе настанет конец. И еще, кажется, они хотят, чтобы он сегодня накачался по полной и сотворил какую-нибудь херню прямо в начале своего тура… Ничего у них не выйдет. Сквигельфа невозможно напоить, если он сам не стремится напиться. Токи это знает и не будет даже пытаться. В руках − альбом для рисования. Руки, и так никогда не способные создать шедевра, сегодня особенно неуклюжи. Он вырывает и комкает один загубленный лист, второй, третий. К черту. Лучше просто надраться. Дверь плотно закрыта, шторы задвинуты. Пусть ни один посторонний звук, ничего не долетит сюда. Скорей бы он уже свалил! Ну пожалуйста, пусть он вообще пропадет пропадом! − Я не твой девочка по вызову! − Я не твой игрушка! − Я… не будет скучать по тебе! Токи внезапно понимает, что говорит уже вслух, и в мыслях сам себе отвешивает подзатыльник. Никто не услышит, но все равно. А потом достает из-под кровати бутылку и долго сидит, грея ее в ладонях, прежде чем открыть. Почему-то сегодня за что ни возьмешься − ничего не идет, ни художество, ни даже виски. А Токи прямо хочется доказать, хотя бы самому себе, что ему есть чем заняться помимо размышлений об отъезде Сквизгаара. Пора взрослеть, крошка Токи. Послать всех к черту, в особенности этого эгоистичного дилдо. Ну почему тебе обязательно надо привязаться к кому-то, будто ты какой-нибудь щенок лабрадора? Мало ты получал по жизни именно из-за таких вот своих привязанностей? Будешь всю жизнь ждать его ободрения? Будешь молить о том, чтобы сегодня у него случилось хорошее настроение, и он снизошел до тебя? А в плохие дни будешь покорно терпеть все его язвительные шуточки? Тебе нравится, Токи, быть таким жалким? Вытерли о тебя ноги, а час спустя поманили пальцем, ты и бежишь… Выстраивание самоуважения, постепенно, по кирпичику − это очень долгий процесс. Особенно когда ты раньше этим не занимался. Виски немного спасает. Стихают голоса за дверью. Сквизгаар не зашел к нему попрощаться, и Токи не будет сам его разыскивать. Пусть проваливает уже… Но когда сквозняк отогнул край плотно задвинутой шторы, демонстрируя кусочек утра, впуская первый рассветный луч, когда до Токи долетел звук винтов вертолета с площадки… Самоуважение, уже сложившееся в небольшую, но крепкую башенку, вдруг рухнуло, точно карточный домик. Последний раз он так бежал, наверное, еще в детстве. А в голове было только одно: «успеть… взглянуть еще раз… и пусть он хоть помрет от смеха, плевать». Когда он выскочил на площадку и побежал, пригибаясь, к вертолету, Сквисс стоял в дверях, спиной к нему. Горделивая фигура с развевающимися золотистыми волосами в лучах рассвета. Шум от винтов стоял такой, что хоть ори, не услышит. Но он почему-то обернулся. Токи поспешно остановился, скрестив руки на груди. Фирменная гримаса недовольства, сдвинутые домиком брови. «Ну давай, засмейся, скотина. Я все-таки примчался, да». Но лицо Сквисса вовсе не торжествующее и самодовольное. На нем усталость от только что затухшей вечеринки, от долгих сборов… и какая-то новая для Токи задумчивость. И он не смеялся, лишь улыбнулся ему, тоже устало, но не натянуто. Напротив, как-то нормально. Без скрытой насмешки, издевки. − До свидания, Токиз, − сказал он. Взлетела рука в мимолетном прощальном жесте, а затем он исчез в кабине вертолета. Токи не мог слышать его голоса из-за шума, но у него получилось прочитать по губам. Прочиталось даже типичное сквизгааровское коверканье имени. Но в остальном… Что это вообще было? Не «я же говорил, что ты прибежишь ко мне?» Просто «до свидания, Токи». А он так и стоял, как дурак, скрестив руки, и даже не помахал ему в ответ. Вертолет взмыл в воздух. Сквисс уехал. Надолго. *** Сквизгаара нет уже четвертый месяц. Никто не знает, когда он должен вернуться. Поначалу Токи не пропускал ни одного выпуска «Минуты Dethklok», но в пафосном самодовольном создании, чье лицо мелькало на экране телевизора, ничего не было от того человека с печальной усталой улыбкой, который помахал ему рукой, поднимаясь в вертолет. «Может быть, не так уж ему и хотелось уезжать… Может быть, он хотел, чтобы я поехал с ним… Или просто зашел попрощаться…» Так хочется верить в это, но лучше гнать от себя эти мысли, ведь они далеки от реальности, так далеки, но хочется прокручивать их в голове вновь и вновь. «Я − на острове, что уплывает все дальше и дальше от большой земли…» − думает он, наблюдая, как за окнами Мордхауса занимается рассвет. Опять он проснулся слишком рано. Ему кажется, что это слова из какой-то забытой, но хорошей песни, или, может быть, даже из древнего эпоса. А может быть, эти слова взялись из ниоткуда в его голове… Как бы то ни было, эта фраза как нельзя лучше описывает его состояние. Он все равно что на острове. Мордхаус такой огромный, Токи все еще не может к этому привыкнуть. Успех и слава свалились на них так неожиданно… Возможно, не стоило сразу после тесной и грязной лачуги на окраине города приобретать здоровенную летающую цитадель, лучше было бы поначалу переехать в хороший просторный дом, но Нейтан выпил текилы и… Слишком много пустого пространства. Слишком. Это только усиливает чувство пустоты и развивает шизофрению. Токи прижимается лбом к прохладному стеклу. Облака − серые, и если смотреть на них долго-долго, они начинают напоминать воду. И создается впечатление, что дом движется, хотя на самом деле он стоит на месте. «Нет, не Мордхаус уплывает, а я…» − думает он. − «Мой остров плывет прочь от большой земли, все дальше и дальше». Нет, в чем-то он может собой гордиться. Он старательно учится той, другой жизни, где есть только он сам, Токи, его желания, его мечты, его интересы. Без оглядки на кого-либо. Но все равно нет-нет, да и всплывет: «а вот Сквизгаар бы сейчас…». А иногда, бесконечными ночами − мысли другого толка, душные, тяжелые, отчаянные. «Нет у меня никакой своей жизни… Наверное, я не из тех, кто может забыться в хобби, в вечеринках, да хоть в чем-нибудь. Я могу лишь ждать, пока ты вернешься, и только делать вид, что мне плевать. Я буду ждать всю жизнь. Я жалок. Я ненавижу себя». По утрам все же становится легче. Тогда проще сбежать в свой собственный мир, где ты совершенно один, но тебе нормально, ты как одинокий смотритель маяка на острове, повелитель пустоты и безлюдных пространств. А остров твой уплывает все дальше и дальше, прочь от людей, прочь от всего. «Пф, кретин, острова не плавают, они тебе что, заткнутый пробкой бутылка?» − в его столь романтичные видения проникает ехидный голос. «Почему тебя нет, и все равно ты повсюду? Я ненавижу тебя за это». *** Теперь его волосы спадают ниже плеч, и он наконец-то похож на нормального гривастого металлюгу. Он не бреется. Сквисс больше не назовет его «крошкой» или «девочкой», и не только поэтому. Крошки Токи больше нет, забудьте. Он прошел большой путь и стал совершенно другим человеком. Но у этой новой полноценной личности все равно что-то подскакивает и переворачивается внутри, когда приходит сообщение: «На неделе я возвращается к вам». Новая полноценная личность с удовольствием ржет вместе с другими. «Да всем поебать! Сквизгаар, да кто такой этот Сквизгаар? Вы такого помните? Я − нет. И я тоже!» Но по ночам новая полноценная личность не может заснуть. Неоновые пляшущие буквы перед глазами поют: «я вернусь к тебе», не «к вам», «к тебе», благо английский язык позволяет понимать слово «you» так, как тебе удобнее. Но проходят дни, вот уже на исходе неделя… Радостное оживление стихает, сменяясь все более тревожными мыслями. Весна не наступит. Снусмумрик не вернется в Муми-Дален. Эта книжка совсем недавно попалась ему на глаза. Он страшно боялся, что парни застанут его за таким «жестоким» чтивом, и вообще сам стыдился того, что ему до сих пор нравятся подобные истории, но уж больно все напоминало его долбаную жизнь. У чертовых снусмумриков есть все. Разные там приключения, враги, друзья, Одинокие Горы, набитые опасностями, и сексуальные престарелые мюмлы в каждом поселении. Снусмумрики уходят, когда захотят, и возвращаются тоже когда захотят. Если вообще захотят… Преданно ожидающие их муми-тролли − лишь маленький кусочек их богатой насыщенной жизни, и… Вертолет! Вертолет… Нет, Сквизгаар бы ни за что не согласился ходить в рванье по горам и ночевать под открытым небом, о чем он только думает! И снусмумриков не встречает у дома толпа слуг, и не возят они с собой столько чемоданов… И он, Токи, не Муми-тролль, чтобы мчаться со всех ног к нему навстречу. Сквисс раздражен, это видно даже из окна. Темные очки, несмотря на ночь, движения нервные. Как всегда, прижимает к себе свой «гибсон». Отдает распоряжения по поводу своих вещей. Токи не может слышать из окна, но ситуация ясна: отвыкшие от восхитительного сквигельфского английского клокатиры не очень-то его понимают, а Сквизгаар из-за этого бесится. «Нет, я не побегу к нему, как верный пес… Но ведь я могу сейчас спуститься в холл? Почему нет? Это и мой дом тоже, я могу ходить куда угодно и когда угодно, почему это я должен не ходить вниз, только потому, что там этот дилдо со своими вещами? Мне нужно в холл, потому что… Я хочу пройти через него на кухню, вот! Мне нужно что-нибудь выпить». Сквисс пинает носком сапога один из чемоданов. Медленно-медленно снимает очки. Сейчас их взгляды встретятся, сейчас он увидит, насколько Токи изменился… Сам Сквисс не изменился нисколько, точно такой же как был, разве что одеваться стал во все черное… А вот Токи изменился… Сквигельф долго разглядывает его. Наконец выносит вердикт: − Баба с усы. В мыслях Токи уже набрасывался на шведа и разбивал ему голову об пол. В реальности он равнодушно прошел мимо, будто и не услышал. «А чего ты ожидал, кретин? Это все тот же Сквизгаар… Тебе показалось тогда, на вертолетной площадке, это все тот же шведский дилдо, и не нужно ломать себе голову, почему он ведет себя вот так. Все элементарно − он эгоистичный мудак». Токи специально торчит на кухне слишком долго. Пьет сначала воду, потом пиво. Старательно сооружает себе сэндвич, но потом выбрасывает его в урну. Изучает содержимое шкафов. Читает надписи на этикетках. Потом медленно-медленно поднимается к себе, чуть ли не отдыхая на каждом шагу. Там, в комнате, разочарование вновь навалится на него, он снова будет чувствовать себя маленьким и очень жалким. Ему хочется отдалить это мгновение. И… Проклятье! Совсем забыл, что этот дилдо тоже живет на этом этаже. Придется пройти мимо его комнаты. Дверь в нее чуть приоткрыта. Токи даже зажмуривается, минуя эту «снежную пещеру от IKEA», это «шлюхино гнездо», подчеркните наиболее понравившийся вам вариант, но тут его окликают. И Токи разворачивается, словно во сне, и заходит. Он больше не чувствует себя жалким и никчемным. Наоборот, за спиной словно развернулись крылья, совсем как тогда, когда он покидал прослушивание, и его тоже окликнули. И пусть в словах, обращенных к нему, нет ни тени каких-то там чувств, вообще ничего такого… − Долго я будет слушать, как разный кретин шныряет туда-сюда?! Что, теперь ты есть еще и лунатик? Идет сюда… Зато в голосе − еле сдерживаемое нетерпение. Которого он никогда раньше не слышал.