Длинною в жизнь

Небо из стекла заволакивают тучи, и молодой офицер ГРУ, слегка прицокивая языком, уходит прочь из казармы, подгоняя своих товарищей. Он знает, что мир завертится именно так, как надо будет ему, это столь очевидная истина — просто научись крутить нужные гайки, и все запляшут тот танец, который нужен тебе. Шалашаска давится мнимой субординацией, подчиняясь Волгину, которого хочет убить больше всего на свете, и иногда беседует с Райковым о том и сём, ведь сам по себе Райков человек невоенный, более домашний, а потому с ним легко. Да и клинья подбить под такого простачка далеко не помешает в будущем. Небо из стекла затягивается свинцом, и появляется первая трещина — роковая встреча с тем, кто разрушит насущное «до»; первая ниточка из полотна, которое он, Оцелот, назовёт своим великим планом, что будет учитывать любое колыхание воздуха — настолько он дальновиден. Мотивы из спичек выстраиваются в неказистую постройку, и Миллер фырчит, с недовольством глядя на полностью погруженного в своё любимое дело «товарища». Оцелот смотрит за тем, как мучается кто-то, допрашиваемый с особым пристрастием, и улыбается, улыбается так, как не улыбался никто и никогда. Миллера в какой-то степени пугает эта улыбка, пугает то, что подобный человек, получающий удовольствие от причинения боли, от полного морального уничтожения человека, по одну сторону с ним. Миллер знает, что этот «псих-фетешист» ещё и тонкий психолог, и что Шалашаска уже наперёд знает, что и когда Казухира будет говорить. Пожалуй, наверное, даже слишком тонкий: ведь одного взгляда в его сторону, даже сокрытого под стёклами непроницаемых линз солнцезащитных очков достаточно, чтобы Оцелот, не говоря ни слова в противовес, исполнил просьбу. Миллер никогда не приказывает Оцелоту. Потому что знает, что его спичечные мотивы слишком неустойчиво стоят, что любое лишнее движение, любое лишнее слово — и «друг» обернётся «врагом». Только Каз не замечает, когда из этой конструкции пропадает первая деталька. Когда замок из спичек, который Оцелот зовёт своей целью, начинает рушиться. Миллер не замечает. Не хочет замечать. И Оцелот об этом прекрасно знает, ведь это — часть его плана. Карточный домик из общечеловеческих ценностей едва стоит в своём первоначальном виде, ведь Оцелот давно отказался от всего, что было за его плечами — дружба, любовь, привязанность. Больше это не нужно; карты выпадают из домика одна за другой, а цель, которая проходила сквозь всю его странную жизнь, становится всё дальше, всё размытее и непонятнее. Но он идёт, продолжает идти к ней, вперёд. Ликвид хитрит, думает, что мир перед ним как на ладони, и это так. Отчасти. Потому что ладони отнюдь не его, а его правой руки: Оцелот расставляет фигуры в своей игре так, как ему нужно, используя всех и вся с невероятным успехом, словно все они были созданы, чтобы стать пешками в его руках, чтобы он распоряжался ими, как велит его цель. Ведь они — всего лишь средства. Небо из стекла осыпается на землю кроваво-алыми осколками, мотивы из спичек сыплются под ноги, а карточные общечеловеческие ценности уносит ветром далеко-далеко на морскую гладь. Аутер Хэвен приветствует своей холодностью, а жизнь, которую Оцелот положил на исполнение заветной цели, неумолимо движется к концу. — А ты… неплох, — шепчет он и целует сына той-самой-ниточки в щёку. А после умирает. Вместе с Патриотами, которых ненавидел всей душой. Вместе с чувствами, которые отбросил давным-давно. Вместе с прошлым, которому больше нет места в этом времени. В конце концов, всё это было частью его плана длинною в жизнь. Последнее живое напоминание о Брильянтовых псах исчезает согласно собственному плану.