На берегу

      Разговор проходил не первый раз, но снова он не приносил ничего нового. Стена на стену, эгоизм на гордость.       Ынхёк вышел из комнаты, аккуратно закрыв за собой дверь, но тихий щелчок показался Донхэ громче разбивающихся вдребезги стекол. Все повторялось снова.       Донхэ опустился на кровать, невидящим взглядом уставившись в стену. Достал телефон, чтобы бесцельно пролистать длинный список контактов. Лишь бы не думать. Чтобы не усомниться в своем выборе, ведь он уже решил. Все решил.       Палец замер над знакомым номером, будто по привычке. Усилие, следующая запись. Ему нужна была компания на этот вечер, и всего один хён сейчас мог отлично подойти.       Хёкджэ не разговаривал с ним уже пять дней. Рекорд в своем роде. Но от чего-то у Хёка было навязчивое чувство удушья. При виде знакомой спины каждый раз с трудом удавалось сдерживать порыв хлопнуть по плечу и завести спор ни о чем. Только Ынхёк стискивал зубы и снова проходил мимо.       И сейчас снова берег реки Хан, в наушниках на повторе — заглавная песня их седьмого альбома, вместо болтовни Донхэ в ушах. Хёкджэ казался себе искушенным мазохистом, приходя сюда снова и снова, где каждый поворот тропинки и палатка с едой напоминали о Хэ. Об их слишком поздних ужинах и прогулках до утра из-за чьей-нибудь бессонницы.       Просто Хёкджэ не понимал. Не понимал, как можно осознанно пойти на все это. Как можно так просто расходиться с человеком, с которым разделил половину жизни, на два чертовых года. Как добровольно можно сделать выбор «нужный», а не правильный. Хёкджэ не хотел понимать.       Раздалась мелодия входящего вызова. Хёк не спешил отвечать, почти что надеясь, что звонивший все же передумает.       - Хён?       - Да.       - Где ты?       - Вышел прогуляться.       - Вы снова?..       - Ничего не изменилось. Ты что-то хотел, Кюхён?       - Ты, — тяжелый вздох. Все устали от этого, Хёкджэ прекрасно знал. — Ты придешь завтра ко мне?       - Конечно, хён ведь обещал, — удалось улыбнуться Хёку.       - Тогда после выступления ты в моем распоряжении, — словно проконстатировал факт Кюхён.       - Если звезда мюзикла этого хочет, никто не смеет отказать, — еще пара неинформативных фраз, и они распрощались. Тень улыбки стерлась с лица Хёкджэ.       Без Хёка Донхэ становился неуправляемым, а последнего страховочного троса не было по близости — Хичоль изнывал от записей шоу и всех прелестей насыщенного расписания. Поэтому список контактов Донхэ листал все чаще, спотыкаясь на одном номере из раза в раз, и занимая каждую свою свободную минуту встречей хоть с кем-нибудь. Друзья, знакомые, просто коллеги. Лишь бы не одному.       Когда очередной запас решимости подходил к концу, Донхэ отправлялся в единственное место, которое могло его успокоить. Но в один из вечеров его ждала неожиданность на берегу реки Хан. Там был Хёкджэ.       Донхэ был настолько ошарашен, что не смог ни подойти к нему, ни уйти прочь. В нескольких метрах от друга, он стоял и жадно всматривался в черты родного лица, будто после месяцев разлуки. К горлу подкатывал комок от вида Хёкджэ.       Донхэ всегда был слабее. Он мог себе позволить быть любым, потому что Хёкджэ всегда был сильным. Неизменно подставлял плечо и готов был подать руку, простить его шалость или капризы. Но свои слабости Хёкджэ всегда прятал так далеко, что Донхэ слишком часто забывал, что у него они тоже есть. И главной слабостью Хёкджэ был сам Донхэ.       Растрепанные волосы, осунувшееся лицо, впалые щеки и синяки под глазами. Донхэ почти не дышал, боясь, будто мог сделать еще хуже. Дойдя до ближайшей скамейки, Донхэ позволил себе рухнуть на нее и отвести, наконец, взгляд. Ни один долгий спор с Хёкджэ не еще не мог так сильно пошатнуть его уверенность в своем выборе. Донхэ почти был готов бежать и забирать документы из полиции, из любой части, откуда угодно. Лишь потому, что Хёкджэ не должен быть таким.       - Что ты здесь делаешь? — вопрос Хёкджэ разрезал воздух над Донхэ, заставив вздрогнуть.       - То же, что и ты, думаю, — едва совладав с голосом, ответил Донхэ, смотря в потухшие карие глаза. Ему хотелось кричать. От неправильности, от ненормальности происходящего.       Но в то же время все это подтверждало правильность его решения. Их было слишком много в жизни друг друга, и это почти причиняло боль. Донхэ решил за двоих, «как большой мальчик», — поддразнил бы Хёк. Только теперь Хёкджэ не подшучивал над проспавшим утром Донхэ. Не подбадривал его перед концертом, не улыбался просто так. Хёкджэ просто не мог сдвинуться с места дальше, чем когда узнал об экзаменах в полицию. О повторной экзаменации. Донхэ второй раз выбил тогда землю у него из-под ног. Когда стали известны результаты — перекрыл доступ к кислороду и оставил в чертовом вакууме без надежды на спасение.       Хёкджэ сел на ту же парковую скамейку, поодаль от Донхэ. Он знал, что Хэ эгоистичен, что упрям и ни за что не изменяет своих решений. Поэтому ему всегда приходилось уступать. Но в этот раз у Хёкджэ не было сил ни согласиться, ни продолжать возражать. Полная опустошенность, абсолютная пустота.       Теплый огонек сидел совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки. Мог бы согреть, но сейчас сам почти потух на ветру.       - Все же здесь красиво, — пробормотал Донхэ. Разрядить между ними обстановку было невозможно. Но Хэ слишком скучал по Хёкджэ, скучал по разговорам с ним, по его присутствию рядом. Слишком истосковался по нему.       - Так же, как всегда, — ответил Хёкджэ равнодушно, а Донхэ почувствовал, будто ему дали хлесткую пощечину. Хэ поежился то ли от холода, то ли чувства почти свершившейся катастрофы.       - Пойдем… Я хочу есть, — поднялся Донхэ, и побрел в сторону ближайшей палатки с едой. Хёкджэ пошел следом, не понимая, почему делает это. Возможно, по привычке, а может просто потому что.       - Хёкджэ, я кошелек забыл, — попытка что-то наладить слабая, но Хёк не может не принять его старания. Оплатив пару рисовых пирожков, Хёкджэ понимает, что уже не сможет уйти, оставив здесь Донхэ. Потому что позволять себе всего одну-единственную слабость иногда можно. Потому что до боли в легких хочется глотнуть спасительного воздуха. Ведь только рядом с ним тяжело, но все же дышится.       Донхэ и Хёкджэ бродили до самого рассвета по безлюдным тропинкам маленького парка у реки, но почти не говорили. Достаточно было простого молчания друг с другом, сейчас уже этого было много.       Индикатор состояния Донхэ — его активность в социальных сетях. И Хёкджэ хотелось считать, что с ним все сейчас в порядке, потому что на следующий день у него мероприятия и съемки, а от Донхэ больше не слышно ни слова.       Когда небо над Сеулом заволокли серые тучи, Ынхёк целый день не мог занять свою голову какими-либо другими мыслями кроме. Поэтому он сорвался и позвонил Донхэ. Хёкджэ почувствовал, что не он один был на пределе, безумно хотел сейчас приехать и подняться в общежитие не на свой этаж, сделать две чашки какао и сидеть с Хэ вдвоем в темноте комнаты, просто слушая дождь. Но не мог. Не позволяли то ли гордость, то ли сам Донхэ, пытающийся нарисовать границы карандашом и постоянно подтирающий их ластиком.       Чуть позже Хёкджэ увидел короткую запись в иснтаграме: «Я люблю дождь». Хотелось ответить «Я тоже», но Хёку было не набрать воздуха в легкие и страшно переходить пунктирные границы, чтобы потом возвращаться за них обратно.       Но Донхэ и Хёкджэ пришлось столкнуться на записи для грядущего альбома. Несколько абсурдно, ведь делать это вместе им было совсем не обязательно. Молчание между ними угнетало не только их двоих, но и всех в студии. Еще совсем недавно неразлучный дуэт, просто фонтанировавший позитивом и энергией, сейчас старался даже не пересекаться взглядами лишний раз.       Хёкджэ вырвался из здания, едва допев последнюю строчку, не дослушав менеджера, не увидев провожавший его полный боли взгляд Донхэ. И он снова бежал на берег, к воде, где могло удасться проветрить голову, если не сердце.       Пара дней, несколько встреч, и Донхэ снова не выдержал. Как безнадежно зависимый, попытался найти Хёкджэ на берегу чертовой реки. Иронично, именно сейчас он был в другом городе, за тысячу километров. Дальше обычного расстояния в пару этажей или кварталов.       Он бродил по берегу, кажется, уже несколько часов, переходил через мост с одной стороны на другую. Но успокоиться так и не мог. Не мог, когда знал, что сейчас Хёк так далеко, что до него невозможно дотянуться.       Хёкджэ иногда в шутку говорил, что кто из них двоих больший мазохист — вопрос открытый. Донхэ всегда смеялся и отвечал, что это Хёк, но был искренне уверен, что верный вариант — он сам.       Хёк возвратился тихо, ни сувенира в сотый раз из одного и того же города, ни скупого рассказа о поездке по графику, просто ничего.       Донхэ отчаянно хотелось бы сделать вид, что между ними все хорошо, но это было низко даже для его эгоизма. Поэтому перед совместным эфиром на Сукире он подошел к Хёкджэ.       - Давай хорошо поработаем. - Все, что можно было сказать максимально безболезненно.       - Как и всегда, — кивнул Хёк и уставился в сценарий отсутствующим взглядом. Через минуту встал и ушел в уборную — ему нужна было передышка и воздух, ненасыщенный Донхэ. С каждым перерывом ему становилось все сложнее выдерживать дистанцию, а не влепить Хэ затрещину и после крепко обнять.       Эфир на радио вправду получился не совсем «как всегда»: почти искренние улыбки и смех, не слишком многословный Хэ, державший практически все под контролем Хёк. Все, кроме Донхэ.       - Хватит, — решительно сказал Хёкджэ, когда они вернулись в общежитие. — Я не могу… больше, — голос предательски сорвался, но Хёк быстро взял себя в руки. — Это моя последняя попытка все разрешить, — он достал несколько листов из ящика своего стола и отдал Хэ. Но тому даже не надо было их читать, чтобы все понять. Форму заявления на полицейский экзамен он мог узнать, даже если бы его разбудили посреди ночи.       - Спасибо, — шепотом. Слезы непрошено скапливались в уголках глаз, и сразу же предательски скатывались по щекам.       Никто из них больше не мог. Поэтому объятия отчаянно крепкие, знакомый запах и родное тепло — до боли в легких и в сердце.       Когда в ответ пришел краткий отказ, Хёк сорвался. Молча взял билеты на ближайший самолет в Италию и первого оказавшегося свободным друга. Хёкджэ чувства вины не испытывал, только сожаление и, наконец, злость. От безысходности, от беспомощности и бесполезности.       Старый друг скорее чаще раздражал, чем помогал отвлечься и развеяться. Потому что он шутил не как Хэ, не нес такую чепуху, не останавливался каждые несколько минут, перенастраивая камеру для нового снимка, не дергал Хёка за руку, прося в десятый раз сверить маршрут, не пытался разговаривать с местными на ломаном английском. Он просто не был Донхэ.       Смена обстановки пошла только во вред. Хёкджэ готов был сдаться обстоятельствам, но знал, что это ничего не изменит. И от этого осознания отчаянно хотелось опустить руки, потому что Хёк почти сломался, устав пытаться быть сильным за двоих. Каждый день вдали друг от друга давил осознанием того, что порознь невыносимо, а «вместе» — уже ничего не получится. Два года казались пропастью, шагнув в которую по отдельности, они вернутся чужими людьми.       Эмоциональное состояние теперь стало таким нестабильным, а срывы — частыми, что каждому стоило обратиться если не к психотерапевту, то точно к психологу. Они вытягивали силы друг из друга, неспособные помочь, делали только хуже. В ответ на неуклюжие попытки одногруппников всегда звучала тактичная просьба не лезть и не трогать. Желание защитить другого пусть и атрофированное, но все равно оставалось под коркой мозга.       Следующая встреча на берегу — не скоро. Казалось, теперь только там они могли поговорить, перекинувшись парой фраз, или просто побыть вместе.       Первым нарушить тишину решился Донхэ.       - Хёкджэ, я…       - Не надо, — извиняющаяся интонация была слишком знакома Хёку, и он поспешил прервать Хэ. — Если ты это скажешь, я тебя ударю, обещаю. Отвечай за свои решения, я не могу больше пытаться разобраться с этим один, — обвинения в его голосе не было, лишь бесконечная усталость и беспомощность.       - Нет, я… Просто… Нам надо просто пережить это.       - Ты смеешься? — Хёкджэ вскочил, неспособный сдержаться. — Посмотри на себя сейчас! На меня! На нас, черт возьми!       - Я знаю! — Донхэ встал следом, пытаясь удержать Хёка на месте. — Я понимаю, что наделал. Но я испугался, понимаешь?       - Чего? Чего, Донхэ?       - Всего, нас! Не делай вид, что не понимаешь! — предостерег он, хотя Хёкджэ и не собирался возражать. — Даже если мы никогда не говорили об этом, все слишком очевидно.       - И что, это был выход? Ты… невыносимый идиот! Ли Донхэ, ты придурок, знаешь? — Хёкджэ ругался на него так искренне и привычно, что на сердце, наконец, потеплело. Донхэ просто сгреб в объятия плюющегося ядом Хёка, впервые за долгое время сделав то, что сам действительно хотел.       Ни на что большее они не были способны. Сделав что-то еще, подписались бы под своей безумной взаимной зависимостью, увязнув друг в друге лишь глубже. Хотя казалось, что глубже было совершенно некуда.       - И?       Хёкджэ в руках Донхэ растерял весь свой запал, было все так же больно, если не сильнее. Но теперь его согревал теплый огонек — если не неясная надежда, то сам Донхэ. Он снова получил доступ к кислороду, пусть первый вдох и оказался слишком мучительным.       - Нам надо просто это пережить, — твердо повторил Донхэ. — Ничего ведь не заканчивается, и не разделится на «до» и «после», если мы не сделаем этого сами. Два года - не так много по сравнению с половиной жизни, правда ведь?       Хёкджэ не ответил, сейчас он готов был просто согласиться. Не потому, что не видел больше выходов, а потому, что верил. Хёк все еще доверял Донхэ без оснований и аргументов.       Теплые объятия — объятия в ответ. Наконец-то, все снова стало просто, без дополнительных переменных и неизвестных. Почти что.       - Хёкджэ, я…       Эта интонация была новой, но в то же время слишком знакомой. Так Донхэ мог долго будить его воскресным утром или делиться секретами в своей комнате ночью, похвалить его выступление или спонтанно сделать комплимент.       Донхэ мог за секунды, всего двумя фразами, разбить Хёка и собрать обратно по кусочкам. Но теперь боялся Хёкджэ, боялся просто не выдержать.       - Молчи, Донхэ. Не смей сейчас мне этого говорить. Если… — Хёк обрывает себя на полуслове. Формулировка ужасная, будто заранее без счастливого исхода. — Когда все это закончится, подожди до этого момента.       Донхэ не обещал послушаться Хёкджэ. Тот не просил, зная, что не поможет. Хэ все сделал по-своему: записал послание, которое позже включили в новый альбом. Признался открыто, но не лично. Формально его совесть осталась чиста.       «Ынхёк-а, я встретил тебя во втором классе средней школы, и уже тогда захотел создать дуэт с тобой, быть вместе в Super Junior. По сравнению с фразой "Ты мне нравишься", думаю, слова "Я люблю тебя" походят куда больше. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я, правда, очень люблю тебя. Я люблю тебя… Сообщение только что пришло, а я люблю тебя. Надеюсь, оно от тебя. Я люблю тебя».