Сверкая глазами, словно дорожными знаками

Её рука грела ладонь, и он каждый раз сжимал тоненький клад сильнее, боясь потерять свою драгоценность в толпе. На Гермионе был тонкий, белый льняной сарафан, игриво подпрыгивающий при каждом её повороте и, определенно, будоражащий воображение. На днях она загорелась идеей, которая вызывала у Фреда жгучее любопытство. Метро. Он попробовал это слово, прожевал и, ловя на себе вопрошающие взгляды Грейнджер—почти—Уизли, согласился, теперь с опаской поглядывая на жуткую, гулкую и неприятную толпу людей. Поток рук, ног, голов и чемоданов волнами накатывал на главный вход подземного — как понял Фред — здания, и вызывал скорее капли отвращения, чем хотя бы маленькую толику любопытства. Но Гермиона светилась таким восторгом, что Фред, мысленно засчитав очко в пользу плавленного шоколада в глазах, только кивнул головой, делая шаг на движущиеся — определённо волшебные — ступени. У него перехватило дыхание. Уизли, по натуре своей, не любил что бы то ни было находящееся под землёй. Тем более так глубоко. Выросший под текучими солнечными лучами и щемящим, чистым, голубым небом, испытывал буквально отвращение ко всему подземному, мерзкому, грязному, тусклому и промозглому. Но когда взгляд — наконец-то — оторвался от волос Гермионы, в которых плясали отблески ламп, и устремился туда, вниз, то низ живота скрутило, а рука — просто автоматически — схватилась за поручень, который, как оказалось позже, тоже ехал вместе с ними — Фред никак не мог взять в толк, почему его рука каким-то волшебным образом оказывалась дальше, чем он её, так сказать, оставил — и маячащие внизу головы, вдруг, за одну секунды, стали чем-то прекрасным. Это давящее чувство не отпускало его весь спуск и, когда он обернулся, дабы похвалить Гермиону за великолепную идею — замер, всматриваясь в любимый силуэт. Она казалась по-особенному прекрасной. Здесь, в лёгком полумраке и отблесках высоких ламп, среди толп проходящих мимо и невидящих ничего перед собой людей, она казалась белым, ярким пятном на сером, тусклом фоне жизни. Её глаза сверкали, как дорожные знаки. А он, кажется, перестал вдыхать пресный воздух. Гермиона схватила его за руку и, весело смеясь с его оторопевшего — она думала от вида метро — вида, потянула дальше, где, миновав странную железную преграду и оказавшись возле рельс, звонко поцеловала его в щёку, шепнув: — Смотри. А он не мог оторвать от неё взгляда. Когда вагон на полном ходу, поднимая ветер и, похоже, останавливая время, пронёсся мимо, вздымая порывами ветра Гермионину юбку, на что она, заливисто смеясь, пыталась исправить казус — он оторопел, ловя взглядом, впитывая в себя её каждый вздымающийся от ветра локон и вдруг улыбнулся, притягивая этот комочек радости, света и тепла к себе. Они целовались в метро, игнорировали удивлённые, безразличные, возмущённые взгляды и ловили каждую частичку друг друга, утопая в тех нескольких сантиметрах, которые иногда оставались между их губами. А Фред, целуя припухшие губы, думал, что, пожалуй, ничто и никто не сможет удивить его сильнее, чем Гермиона, открывающаяся ему каждый раз с совершенно разных сторон. Вокруг спешили, спотыкаясь о собственное безразличие и холодность, совершенно разные люди.