fever.

Девяносто четыре процента моего времени я уничтожаю себя, надеясь сдохнуть к полуночи. Саморазрушение стало неотъемлемой частью моего сознания, но кому есть дело? Никому, даже мне уже давно похуй. А уж тебе и подавно. Вбиваю колья в испещрённые венами запястья, истекая кровью, твержу, как умалишённый: «Скоро всё кончится, скоро всё обязательно кончится». Совсем скоро придёт время самого главного кола, который я вобью себе в пока ещё бьющееся сердце (ключевое слово «пока»), и тогда всё кончится, я обещаю. Я отравляю себя таблетками, маленькими круглыми разноцветными таблетками. Такой желанной амброзией, которую я покупаю в прозрачном пакетике без этикетки, не зная ни названия, ни состава. Жёлтая — основная, я принимаю её по утрам, чтобы спокойно пережить день, не пустив себе пулю в висок. Фиолетовая — вдохновение, не представляю, как я раньше рисовал без неё. Малиновая — для случаев, когда жёлтой недостаточно, когда всё настолько дерьмово, что хочется вновь достать лезвие и провести длинную глубокую линию от запястья до локтя. Потребность в малиновой таблетке в последнее время возросла в разы, да это и неудивительно. Интересно, ты думал обо мне после того случая? После того, как сбежал, назвав меня ёбаным педиком? Уверен, что да. Потому что я знаю, тебе понравилось. Понравилось это чувство. Твои руки на моих бёдрах, влажный язык во рту, прикосновения моих губ к твоим. Ты был таким податливым, но потом внезапно отстранился, ведь ты не гей. Весь такой правильный, не пропускаешь ни одной пары, пишешь конспектики, делаешь домашнее задание, не трахаешься с парнями. Тошнит. Наверняка прямо сейчас ты вдалбливаешься в чью-нибудь вагину, утешая себя мыслью о том, что ты не такой, как я. Тебе следует разобраться в себе, Фрэнки. Я в метро, среди огромного столпотворения людей, снующих туда-сюда, словно заведённые игрушки, как те, которые были у меня в детстве. Судорожно оглядываюсь вокруг. Что я здесь забыл? Последнюю неделю (а может, и две) я провёл, не выходя из своей небольшой квартиры. В голове полный беспорядок, и, для того чтобы хоть как-нибудь собраться с мыслями, я достаю сигарету, делаю пару щелчков зажигалкой и затягиваюсь дымом. Никотин оседает в лёгких, словно хлопья снега, течёт по венам, поступая ко всем органам, и в груди бьётся никотиновое сердце. Я — зажжённая сигарета: так же тлею, с каждым днём становясь всё меньше, и вскоре совсем исчезну. — Молодой человек, здесь нельзя курить, — донёсшийся до меня голос скрипит, словно непромасленные двери в моей маленькой квартирке, больше напоминающей обувную коробку. Возьмите сотню таких коробок, расставьте рядом, водрузите их друг на друга, и получится точная копия старой обшарпанной многоэтажки, именуемой моим домом. — Молодой человек, вы меня слышите? С трудом подняв глаза на источник голоса, я вижу мутный расплывшийся образ. Когда картинка становится более-менее чёткой, перед моим затуманенным взглядом предстаёт женщина с выпученными рыбьими глазами. Её рот открывается и закрывается, что делает её похожей на жадно глотающую воздух селёдку, которую волной выкинуло на берег. Доносящиеся до моих ушей слова лишены смысла, они просто диссонансный набор хаотических звуков. Женщина испепеляет меня взглядом, видимо, дожидаясь какой-то реакции. Глаза пустые, красно-бурые от набухших капилляров. Огромная рыба. Отвали, ты раздражаешь. Отфильтровать. Всё, тебя нет, по крайней мере, для меня. Разглядываю лица своих попутчиков. Интересно, куда они едут? А куда еду я? Ни малейшего понятия. Который сейчас час? Три? Одиннадцать? Пять утра? Чёрт возьми, никакой разницы! Внезапно замечаю знакомые черты лица. Точно! Сомнений нет. Тёплые глаза цвета тёмного ореха, чёрные спутанные волосы, пирсинг на губе. Что ты тут делаешь? Или это не ты? Скорее всего, просто галлюцинация. Прекрати мерещиться мне везде, где только можно. Привязанность к тебе достигла апогея. Ненавижу. Громко, слишком громко. Шум нарастает всё больше. Каждый чёртов человек в этой грёбаной вселенной, сузившейся до вагона метро, считает собственным долгом сказать своё слово, каким бы идиотским и ненужным оно ни было. Разговоры, разговоры. Сколько можно, замолчите, давайте посидим в тишине. Я отрежу свои уши, чтобы не слышать твои лживые лицемерные речи. Отрежу их и подарю какой-нибудь шлюхе. Например, тебе. А потом зальюсь безумным смехом идиота, от которого, я уверен, ты будешь в восторге. Шум давит на барабанные перепонки так, что кажется, они вот-вот лопнут. Голоса людей: от оглушающего визга стайки девочек-подростков до басов солидных бизнесменов — сливаются в один дисгармоничный рой жужжащих пчёл, облепляющих мою голову и забивающихся в рот, уши, нос, глаза. Они уже добрались до мозга, я чувствую, как жала впиваются в его поверхностный слой, и нейроны разносят сигнал по всему телу, заставляя меня биться в судорогах. Совсем скоро я упаду на грязный пол вагона метро и умру, умру в агонии, отчего все эти люди всполошатся и будут кричать ещё громче, а их голоса-пчёлы долетят до моей камеры в аду и будут мучить меня целую вечность. Бесконечная пытка, истязание моего изнурённого мозга. Я лечу. Лечу вниз, падаю в разверзающуюся передо мной пропасть, прямо в огромную пасть ужасающего монстра, живущего в тёмных глубинах ада, где совершенно не хватает кислорода и надежды. Пол такой холодный. Время пришло, и сейчас всё кончится, как я давно хотел. Рыбьи глаза с красными прожилками, синее лицо утопленника, картонные коробки, твои мягкие губы, гробы, лезвия, шлюхи, пчёлы. Замолчите! Дайте сдохнуть в тишине. Заткнитесь! Все! Нахуй! — Джерард?! О господи, что с тобой? Фрэнки?