2905

Война — это мир. Свобода — это рабство. Незнание — сила.

- Мы – покойники. Эбернети говорит в привычной ему насмешливой манере. Этот приговор звучал так просто, словно он говорил не о смерти, а о покупке овощей в лавке у Сальной Сэй. Он всегда знал, на что шел. Осознавал с самого начала и никогда не жалел. - Мы – покойники. Она повторила эту аксиому с удивительным спокойствием. В голосе – ни намека на страх. Стальное бесстрастие к участи, ожидающей их рано или поздно. И даже безмятежность, некоторое успокоение. Тишина. Эффи решила всё достаточно давно. Когда согласилась идти за ним, уповая на победу революции. И Хеймитч забрал ее с неприсущей себе опрометчивостью. Мужчина видел пламя мятежа, дышал огнем и говорил ей, что не изменится. Ни для нее, ни для будущего. Всегда будет изношенным мешком, с прорехами и дырами. Но он предоставил ей выбор. И она снова дала ему себя держать. Утверждая своё «да» на гниль и разрывы плоти. На возможную победу и столь же возможный проигрыш. Когда войска вторглись в Капитолий, Сноу сидел в своем дворце и за всем наблюдал. В его рукавах были козыри, о которых госпожа Коин могла лишь догадываться. Эти двое давно затеяли игру с одним выжившим и Дама, наконец, проиграла. На площадь вышел Король со всеми мастями и пламя погасло. Сойку повесили на следующий же день, Пита сочли умалишенным и казнили более гуманным способом – введением яда подкожно. Судьба остальных решалась день ото дня. Было ясно одно: никто не выживет. Кориолан просто выбирал изощренные методы в назидание своему государству. Их закинули в камеры, отделенные железными прутьями. Даже этот жест – насмехательство, ясно говорящее одно – вы до того слабы, что не справитесь с обыкновенной решеткой. И, в сущности, они были правы. Им некуда выбираться. Они – покойники и восседают на колеснице смерти, как некогда дети на парадах трибутов. - Возьми меня за руку. Эффи смотрит на него через сплетения прутьев, старательно протаскивая ладонь в его камеру. Мужчина поднимается с тяжестью и оседает на холодный каменный пол спустя пару секунд, обхватив ее пальцы. Ледяные. Он бы с радостью отдал ей всякое тепло, на которое только способно его тело. Но, к сожалению, мужчина не мог дотянуться даже до ее плеч. Она всё еще была здесь, но уже где-то за гробовой доской. Мертвенно бледная, но не дрожащая. - Ни о чем не жалею, слышишь? Будто залезая в его давно пропитую голову, мучавшуюся от вынужденной жизни трезвенника, Эффи дернула его за запястье. Она нравилась ему такой. Нет, много больше - пышущей жизнью, в легком платье цвета заката, с улыбкой предвещающий очередной выговор. Но и сейчас она оставалась той женщиной, которая оказалась сильнее, чем он когда-либо мог полагать. Женщиной, склонившейся к нему в полумраке пыльной комнаты, готовой идти, куда глядит черт и дьявол. Женщиной смелой и умело играющей под маской глупости. Его женщиной. - Я бы выбрала этот мир, даже если бы мне открыли правду на будущее. Не обольщайся, дело не в тебе. Сарказма Эффи набралась от него. За долгие годы совместной работы и не такому научишься, но женщина особенно преуспела. Не только в этом, но и в способности раздавать последнее, что у нее было. Сейчас она отдавала любовь. - И какая, собственно, разница, кто мы? - Вы – покойники. Белая униформа, ружье наперевес и ухмылка, спрятанная за шлемом. Миротворец утверждал их слова с особым удовольствием, выбирая один из нужных ему ключей для камеры и перебивая блондинку с засаленными волосами. Первой приказали забрать женщину. Ее предательство хуже предательства мужчины. Она встала против своего государства, своей родины, матери-столицы. Ей дали всё: хороший уровень жизни, наряды, квартиру, работу, предоставляющую ей особый статус. Она была даже на уровень выше обычного слоя капитолийцев, но оказалась настолько глупа, что променяла всё это на износившееся тело пьяницы. От чертового сумасшедшего другого ждать и не пришлось бы: подвернись любая возможность мятежа, пьянчуга не стал бы и думать. Но она – прилежное дитя столицы, однажды решившее, что правила можно нарушать. И за невежество придется расплачиваться. Сначала пытками, после – смертью. Он заходит в камеру и видит ошеломленный взгляд в соседней. Такого поворота ее сокамерник явно не ожидал. Что же, по своей собственной воле он склонил эту женщину к революции. Пусть теперь наблюдает, что значит ошибка. Поймет, что он – чудище, зверь и самый настоящий монстр, уничтоживший еще одну душу. Глупый революционер. Эффи яростно откидывает руку миротворца и смотрит на Хеймитча, который мгновенно берет себя под контроль. Не выказывать слабость до самого конца. Обоим. Эбернети тыльной стороной ладони проводит по облупившейся коже на ее лице, зная, что большего им не сделать. Но и это прикосновение – чертовая победа силы над плотским страхом. Она отрывисто целует его пальцы, прижимая их к губам всего на секунду, пока миротворец грубо тащит ее за собой. В какой-то момент Эффи больше не может держать Эбернети и, наконец, отпускает. - Я свалюсь на тебя, милочка, и в следующей жизни. Не улыбайся так радостно, ты даже отдохнуть не успеешь. Он видел ее в последний раз. И она рассмеялась. В лицо миротворцу, с укором смотря на Хеймитча. - Ты снова меня не слушаешь, простодушная дурочка. Он говорил, чтобы заглушить ее боль. Она улыбалась, чтобы погасить его. А миротворец бил, чтобы убить двоих. Ибо война – это мир. Свобода – рабство. Незнание – сила. И они встретятся много позже. Там, где нет темноты.