Месяц жизни Аоши

Он попытался встать привычным рывком, но с трудом смог оторвать голову от подушки. Сфокусировавшись на своих руках, понял, что на них — повязки. Тело болело, все, до последней натянутой жилы ныло от травм и усталости; но он лежал на свежих простынях, и у изголовья была вода. Аоши закрыл глаза рукой. Он проиграл. Схватка с Баттосаем состоялась. Он попытался и был повержен. И больше того — ему сохранили жизнь. Дважды. Благородный противник не удосужился завершить начатое, а потом… Аоши отбросил ладонь и повернул голову настолько быстро, насколько ему позволило избитое тело. Мисао. Он не ошибся. Аоши собрал все силы и сел прямо, несмотря на то, что сломанные ребра отозвались вспышками боли. Ничего. Это ненадолго. Он умеет проигрывать. На Мисао он больше не смотрел, переведя взгляд в угол комнаты. — Если хочешь отомстить, сделай это быстро. Мне не нужна твоя жалость. Пауза затягивается. Конечно, убивать его прямо в доме она не станет. Сможет ли он подняться? Проклятая слабость… — Нет. Аоши быстро взглянул на девушку, но при этом сделал слишком резкое движение головой, и на несколько секунд был ослеплен и оглушен нахлынувшей болью и слабостью, поэтому часть ее слов прошли мимо его сознания. Уловить он смог только конец короткой речи: — …Вы всего лишь раненый. Я не подниму руку на беспомощного человека. Сначала Вы выздоровеете, и лишь потом ответите за свои преступления. Мисао стиснула губы и коротко склонилась в прощальном поклоне. Аоши откинулся на подушки и на несколько минут потерял сознание — усилия этого разговора дались ему нелегко. Придя в себя, он с изумлением застал в голове борьбу двух голосов. Один жарко нашептывал: отдых, это замечательно, ты накопишь силы, а потом мы найдем способ сбежать, и отыщем Баттосая, и восстановим нашу честь… Второй же говорил со спокойной горечью: ты уже предавал ради этой битвы, и что, ты правда хочешь вновь вступить на этот путь? Аоши без сил прикрыл глаза. Я решу. Я все сделаю так, как должно. Просто оставьте меня в покое, дайте мне немного передохнуть… Сейчас я не могу ничего выбрать.

***

Дни потекли за днями. Чаще всего за ним приглядывала Мисао, но иногда приходила другая девушка. Они не разговаривали, лишь обрабатывали его раны и оставляли еду. Аоши был предоставлен сам себе и заполнял дни размышлениями. Он отчаялся найти легкий выход — то, что еще недавно казалось бесспорным, больше не было таким простым. Разве может победить тот, в ком живет червь сомнения? Баттосай говорил, что встретится с ним, лишь когда Аоши поймет, что для него по-настоящему важно… Иногда Аоши почти ощущал, как сходит с ума от голосов, спорящих от его имени; тогда он заставлял их умолкнуть и часами наблюдал, как осыпаются листья за окном, или как кошка осторожно бродит по половицам, отыскивая уголок потеплее, как моросит дождь или проносятся мимо облака. Однажды, глядя в принесенную тарелку с бульоном, он вдруг вспомнил, как учил Мисао готовить суп, и как она смеялась, утопив ложку в большом горшке. Он отогнал не прошеное воспоминание — к чему оно теперь? — но за ним пришли другие. Будто открылись запертые ворота, и хлынул целый поток; все то, что он пытался забыть. Мисао с катаной во дворе, неловко отрабатывает замах; Мисао притащила котенка и заставила Аоши придумывать ему имя; Мисао что-то стащила в городе, и ему пришлось успокаивать разгневанного владельца лавки; Мисао что-то весело рассказывает ему, и они идут рука об руку по краю поля... Это было чересчур. Аоши с усилием оборвал себя и ударил кулаком в пол, чтобы ощутить боль. Распустился. Развесил нюни. Да, он любил ее. Да, ему пришлось ее оставить, потому что после того, как подло казнили всех его товарищей и поставили его вне закона, он нашел высшую цель. Он заставил себя вспомнить крик «Командир! Мы лучшие! Наши имена останутся в истории…» — как он может их предать?! Как может отказаться от своей миссии?! И мягкий голос почти ласково спросил: «А чем предать живых лучше, чем мертвых?» Аоши закусил губу и резко повернул голову, внезапно для себя оказавшись на грани слез. Какая разница. Его друзей нет. Он живет только потому, что его казнь не приведена в исполнение. Что он может? Ведь здесь нет охраны, и ты не связан. Никто не помешает тебе уйти — так ему шепчет почти каждый вечер один из голосов. Даже сейчас, когда ты едва можешь поднять ложку с ужином, ты сильнее любого из тех, кто мог бы встать у тебя на пути. Но ведь ты знаешь, отчего так вышло, говорит ему второй голос. Ты же слышал разговор Мисао с одной из смотрительниц. Та убеждала отдать тебя в тюрьму, пока ты еще слаб, спрятать в подвал, приставить стражу — Мисао лишь поджала губы. Она доверяет тебе, несмотря ни на что. Снова доверяет. Давай, предай ее опять. Подлая жизнь или искупительная смерть? Аоши запрокинул голову и рассмеялся. Какая ирония! Он был готов умереть каждый день, когда сражался вместе со своим отрядом. Он был готов умереть, когда дрался с Баттосаем. И когда очнулся, слабее котенка, рядом с женщиной, которую предал — попрощался с жизнью легко и без сожалений… Но смерть не пришла, а он не стал ее торопить. И теперь с каждым днем он все больше хочет жить. Смотреть, как ветер качает занавески на окне. Как дымится горячая еда, поставленная рядом с футоном. Ощущать прикосновение пухового одеяла, и холод ночи, когда туман касается обнаженного тела… и тепло влажного бинта, когда Мисао меняет повязку и смывает кровь. Да, я хочу жить, подумал Аоши. И именно поэтому я не выберу такую жизнь.

***

На следующее утро он дождался, когда Мисао придет к нему с завтраком, и впервые заговорил. Прошло три недели с того, первого разговора, так что голос едва не изменил ему. Аоши сел на пятки и, глядя перед собой, насколько мог спокойно произнес: — Я готов. Мисао вздрогнула. Она не стала делать вид, будто не понимает, о чем идет речь — пусть они и не разговаривали, но чувствовать друг друга не разучились. Мисао, не глядя на него, расставила миски и вышла. Аоши не изменил позы. Осталось недолго. Мисао тихо зашла в комнату, и Аоши убрал руки за спину. Она быстро связала его: несколько петель вокруг плеч, запястья… Когда она затянула все узлы, Аоши чуть опустил голову и мысленно горько улыбнулся — жгуты перетягивали несколько едва заживших шрамов, и ощущались при малейшем движении. Мисао тысячу раз за эти дни чистила и мазала эти раны целебным настоем, это не могло быть случайностью. Она хотела, чтобы этот последний путь для него был еще мучительнее… Конечно, речь не о пустяшной боли от порезов — он привык терпеть, и за время боев, и за время лечения испытал, кажется, все виды физических страданий. Но эта боль не даст ему и на минуту забыть о своем теле, как и о том, что он все еще жив — пока жив. Всего лишь пока... Аоши снова усмехнулся и, рывком встав на ноги, высоко поднял голову. Хватит. Пора идти. Дорога была только одна. Мисао неслышно ступала сзади, почти неощутимо натягивая привязь. Аоши старался шагать размеренно и не слишком быстро; чтобы отвлечься, заставлял себя считать шаги, но все время сбивался — он слишком долго пробыл взаперти, и теперь каждая вспорхнувшая из-под ног бабочка казалась ему чудом света. Он с трудом сдерживался, чтобы не ворочать головой направо и налево, провожая каждый красивый лист на ветке. Идти было невероятно хорошо. Боль почти полностью ушла из тела, даже ноющая кожа на плечах ощущалась, как нечто приятное. Аоши глубоко вдохнул. «А ведь я счастлив», — с изумлением подумал он. Впервые за долгие годы он научился просто… жить. Аоши вдруг понял, что они ушли уже довольно далеко за пределы города. Почему Мисао не остановила его? Они прошли столько полян, любая из них подошла бы для… Аоши остановился, и сказал, глядя вперед: — Хватит, Мисао. Я не побегу. Он сделал шаг с тропинки и встал на колени, потом опустился ниц, коснувшись лбом сплетенной травы. Голос Мисао доносился до него, будто из глубокого колодца: — Шиномори Аоши, за свои многочисленные преступления и предательства, за убийство Главы клана Онибаван, я… приговариваю тебя к смерти… Аоши задержал дыхание и успел поймать себя на двух одновременных мыслях: «откатиться в сторону, ударить по ногам, бежать!» (усмехнулся — нет, поздно, у тебя уже нет надо мной власти, предатель) и «как же красиво звучит ее голос…» (тоже поздно, но — люблю...) и в этот момент раздался свист катаны.

***

Боль в руках была такая, что Аоши неожиданно для себя застонал. Застоявшаяся кровь разбежалась по венам, а разрезанная веревка упала на траву. Изумленный, Аоши поднял голову и встретился взглядом с Мисао. И так, снизу вверх, смотрел на нее, пока она дочитывала приговор — видимо, придуманный давно, продуманный в мелочах и деталях: — …Твоя жизнь принадлежит мне. Дедушке. Другим. Чтобы искупить свои грехи, ты должен жить, Аоши. Мисао подала ему ладонь, Аоши машинально протянул руку, по которой еще бегали мурашки от стягивающих ее веревок, и вдруг, не удержавшись, неловко упал в траву, сбивая с ног Мисао, и они вдвоем покатились по траве, пугая разлетающихся во все стороны бабочек и сминая цветы. В этот первый день новой жизни Аоши смеялся и плакал столько, как никогда прежде.