Рядом с тобой.

Желание быть с ним — это что-то огромное, затягивающее в свой водоворот так, что уже никогда не выплыть, но, с другой стороны, он будто сам целиком и полностью во мне: влез в вены и бегает по ним двадцать четыре часа в сутки, заставляя желать только его одного, искать его поддержку, вглядываться в поисках одобрения и мимолётной ласки. Поздравляю, Ли Сынхён, ты вернулся туда, откуда начал. Но теперь на плечах такой груз, который давит по-тихому каждый раз, когда Джи как бы невзначай прикасается, а я безвольно тянусь к нему в ответ. Я чувствую себя маленьким ребёнком, которого наказала мать, но он всё равно ищет утешение именно в её объятиях. Простить — это такое лёгкое слово, но на самом деле оно почти неподъёмное для меня. Простить для меня означает наступить на свою гордость, переступить через себя, через всё то, что пришлось пройти по его вине. И я уже знал, что сделаю это, но если бы не толчок, наверно, я бы мялся ещё не один месяц. Я предложил Тэяну переехать из общежития ко мне. Он и так через день приходил с ночёвкой — находиться совершенно одному в двухэтажной квартире не очень-то и весело. К тому же он жаловался, что не может там встречаться с Хёрин, потому что у входа всегда можно встретить фанатов, а я половину времени провожу в Японии, всё ещё работая там, поэтому переселиться ко мне было хорошей идеей. Да и ему должно быть тут повеселее, всё-таки квартирой выше живёт Джиён. Впрочем, ни я, ни Тэян туда практически не поднимались, потому что Джиён и так всё свободное время проводил у нас. Кажется, он приучал меня к себе: сначала касаясь мимолётно, потом по-дружески приобнимая. Я видел, как Тэян непонимающе смотрел на то, как я позволял ему это, и мне было ужасно стыдно за свою слабость. Не знаю, зачем я предложил Тэяну помочь перевезти вещи, ведь возвращаться в общежитие совсем не хотелось, но слова тем не менее сами сорвались с языка, а Ёнбэ хоть и выглядел удивлённым, но всё же согласился. Не мнусь на пороге только потому, что не могу себе позволить показать свою слабость. На диване лежит моя книга, ноутбук Джиёна — на журнальном столике, в ванной — зубная щётка... Такое ощущение, что мы просто вышли по делам и скоро должны вернуться. Наверно, кому-то, кто не знает, что здесь произошло, квартира покажется очень уютной, но думаю, что для нас троих она уже никогда не станет домом. Бегло осматриваю гостиную и лестницу, облегчённо выдыхая. Я понимаю, что глупо бояться увидеть на полу кровь, в конце концов, Тэян живёт здесь один уже больше двух лет, но поделать с собой ничего не могу. Пройдя через гостиную к кухне, вздрагиваю, замечая след своей руки, пропитавший стену так, что стереть его, судя по потёртостям, не удалось. Он не кроваво-красный, а скорее блёклый бордовый. Касаясь его пальцами, задумываюсь о том, как сильно я нынешний отличаюсь от себя прошлого, и понимаю: теперь я сильнее, не такой наивный, как тогда, улыбка бывает чаще ненастоящая, но смех такой же громкий и смешной, потому что людям нравится слышать его, а я умею подстраиваться. Кажется, я изменил очень многое, но самое главное — любовь к Джиёну я побороть так и не смог. — Прости, это нужно было закрасить, — взволнованно говорит Тэ, но я лишь улыбаюсь, боясь расплакаться. Поднимаясь на второй этаж, по странной траектории огибаю подножие лестницы, прекрасно видя, как Тэ понимающе хмурится, и я очень благодарен ему за то, что он просто молчит. Наверху становится немного легче, но и здесь не меньше воспоминаний. Вот комната Дэсона, похожая когда-то на покои принцессы. Она единственная, которая сейчас практически пустует, — он не собирается сюда возвращаться, эти стены для него ничего не значат, у него есть своя тихая гавань, в которую он может всегда вернуться. Скоро он станет отцом во второй раз, и я ему немного завидую. Одёргиваю себя, понимая, что у него так же есть багаж из огромного чувства вины и завидовать тут нечему. В комнате Сынхёна на удивление всё еще много вещей. Он человек, который просто не может жить без матери, но она ругает его за огромное количество игрушек и спиртного, поэтому ему просто необходима эта комната как склад для всей этой ерунды, но, судя по чистоте, он здесь бывает довольно часто. В комнату Джиёна я не захожу, просто стою у двери, а сотни воспоминаний проносятся в моей голове. Смех, слёзы, поцелуи, крики, желание, злость, нежность... Эта комната видела так много всего, но хорошего всегда гораздо больше, потому что мы переживали всё это вдвоём. Следующая дверь в мою комнату, её я открываю не задумываясь. Здесь почему-то всё лежит на своих местах и даже пыли на удивление ни грамма нет. — Здесь иногда ночует Джиён, — говорит он в ответ на мой вопросительный взгляд. — Понятно, — отвечаю я, хотя на самом деле ничего не понимаю. Последняя комната принадлежит Тэ. Тут всё по-настоящему обжито, и я наконец полностью выдыхаю затхлый для меня воздух этой квартиры. — Знаешь, я злился на тебя, — говорит он как бы между делом, складывая свою одежду в сумку. — Я тоже на себя злюсь, — отвечаю ему, даже не спрашивая его о причине. — Но тебе не за что, в самом деле не за что, — произносит он, вглядываясь мне в глаза. — Нет, есть за что. За слабость, например. — Но ты не слабый! Просто я задавался вопросом: как можно простить человека, который сотворил с тобой такое? Но потом, смотря на вас, я наконец понял. Вы как одно целое, сколько бы ни пытались убежать друг от друга, но цельными можете быть только вместе и вас тянет обратно. Я вдруг понял, что вижу перед собой двух людей, которые просто созданы друг для друга, несмотря на то, через что пришлось пройти, — говорит он, и я почему-то не могу сдержать улыбку. А ещё я с грустью понимаю, что занятые своими проблемами мы с Джиёном совершенно забыли, что кто-то застрял между нами. — Прости нас, хён, — почти шепчу я, с волнением смотря на него. — Тебе тяжело пришлось. — Это ничего, Сынри, просто я хочу, чтобы вы наконец были вместе. — Но Джиён... — Он любит, просто боится. Думаю, всегда любил, но что-то не давало ему признаться. Я долго думал над этим, наблюдал за ним и Сынхёном, но это не идёт ни в какое сравнение с искрами, пролетающими между вами двумя. Я думаю, он просто хочет убежать от своих чувств к тебе, только вот не понимаю зачем. — Я не знаю, хён, — тихо говорю я. — Да брось, всё ты прекрасно знаешь и всё решил, — смеясь, отвечает он. — Просто хочешь, чтоб тебя уговаривали. А я делаю эгьё и тоже заливаюсь смехом, потому что действительно всё для себя решил. Мы смеёмся, пока глаза не наполняются слезами. Вместе с ними изнутри будто отпускает, сжатая до предела пружина вдруг расправляется. Спускаясь со второго этажа с вещами, я смело ставлю ногу на место, где когда-то растекалась моя кровь, и под одобрительным взглядом Тэяна иду дальше. Наверно, поэтому, когда через неделю мы с Джиёном сидим уже в моей гостиной, я читаю книгу, а он пишет песни, время от времени поглядывая в окно на моросящий который день дождь, а потом неожиданно предлагает поехать отдохнуть семьями, я просто соглашаюсь. Тэян улетел с Хёрин в США, потому что в коем-то веке их отпуска совпали, Джиён спустился ко мне, потому что у его сестры намечалась сегодня вечеринка, а у него внезапно появилось вдохновение. Поэтому мы вдвоём в огромной квартире, причём не в разных её углах, а на одном диване, и всё, по-моему, именно так, как и должно быть, только неопределённость, как всегда, всё портит. Как только мой ответ получен, Джиён звонит менеджеру, потом обзванивает и своих, и моих родителей, и уже через каких-то двадцать часов мы летим навстречу солнцу. Менеджер Джи бронирует только четыре бунгало, и Джиён так притворно возмущается, что он перепутал и нужно было пять, что я фыркаю и закатываю глаза на пытающегося сдержать довольную улыбку Джиёна. Неделя пролетает слишком быстро, а нас с ним для этого удалённого острова слишком мало. Времени побыть только вдвоём для людей, спящих в одной кровати, практически нет. Мы всё время на виду, а когда ближе к полуночи родители уходят спать, остаются ещё Дами и Ханна, ведь молодые девушки приехали сюда отдыхать и веселиться, но здесь из веселья только лазурный пляж, парочка ресторанов, баров, лавок с сувенирами и мы с Джиёном, поэтому уходят спать они уже далеко за полночь, когда единственным желанием остаётся просто положить голову на подушку и мгновенно уснуть. Но в последний вечер перед вылетом Джиён вдруг хватает меня за руку и тащит прочь от увлечённо выбирающих какие-то сувениры сестёр, а я и не думаю сопротивляться. Бегу, оглядываясь назад, и, когда замечаю, что Дами собирается обернуться, дёргаю Джиёна в щель между лавками. Вдавливаемся телами друг в друга так, что я чувствую, как быстро бьётся его сердце. Я всё ещё держу руку Джиёна, а он обдаёт горячим дыханием мою шею, заставляя миллионы мурашек бежать по коже. Джиён поднимает голову и целует в висок, с трудом проталкивая руку между моей спиной и стенкой, и притягивает меня ещё ближе к себе, хотя и кажется, что это просто невозможно. Пальцы второй руки всё ещё переплетены с моими, а большим пальцем он ласкает мою ладонь. Я чувствую его взгляд на себе. Знаю, что он ждёт от меня ответа и что стоит мне повернуть голову, как меня тут же поцелуют, это будет своеобразной кнопкой «пуск», означающей, что я готов двигаться дальше. И я поворачиваю её, смотря ему прямо в глаза. Я никогда не видел, чтобы глаза могли сказать столько всего: печаль, сожаление, нежность, желание и ещё что-то, что я пока не могу разобрать, потому что он прикрывает глаза, преодолевая пару сантиметров, разделяющих наши губы. Его губы сухие и слегка потрескавшиеся от солнца, но, когда они прикасаются, из лёгких вырывается судорожный выдох один на двоих; поцелуй длится, кажется, всего пару секунд, но я понимаю, что прошло достаточно много времени, потому как нам обоим критически не хватает воздуха. Отдышавшись, Джиён начинает смеяться, покрывая моё лицо лёгкими поцелуями, и я улыбаюсь в ответ, подставляясь под его ласки. — Пойдём, — почти шёпотом говорит Джиён и тянет меня дальше по проходу, вытаскивая в следующий ряд. Он идёт быстро, не выпуская моей руки, хотя от жара друг друга ладони давно уже вспотели. Когда небольшой городок с его маленькими домиками, выкрашенными в разные цвета, остаётся позади, Джиён срывается на бег, а мне остаётся лишь бежать рядом. На пляже Джи всё же отпускает мою руку, чтобы стянуть с себя одежду и сигануть в прохладную, по сравнению с душным воздухом, воду. Я просто стою и смотрю на него, пока он не кричит мне из воды: — Ты идёшь? Я жду тебя! — протягивает ко мне руку и не отпускает всё то время, пока я не разденусь и вновь не вложу свою ладонь в его. Мне кажется, что это всё сон. Такое бывает только в кино: мы, как подростки, резвимся в воде, а я чувствую себя таким счастливым и влюблённым, как никогда раньше. Смотря, как солнце садится, а вода вокруг нас окрашивается красными всполохами, я замечаю, что Джиён такой красивый в этом свете, мне хочется зацеловать его всего прямо здесь и сейчас, но он не спешит, лишь иногда поддаваясь порывам, и целует мягко, нежно, а я отвечаю ему тем же. Солнце давно уже село, когда мы, еле волоча ноги, устало плюхаемся на остывающий песок. Молчим, пытаясь восстановить дыхание. Когда сердечный ритм приходит в более-менее нормальное состояние, Джиён нависает надо мной, придерживая свой вес одной рукой. Он не целует, скорее ласкает губами, и мне давно уже хочется большего, но он не спешит, а я не давлю лишь потому, что не уверен, как себя поведу, когда дойдёт до секса. Джи отрывается от моих губ и смотрит внимательно и серьёзно прямо в глаза. — Дай мне немного времени, малыш, — еле слышно произносит он. А я киваю, не спрашивая, зачем оно ему нужно, потому что, может, и я не готов идти до конца. А именно — быть снизу. В воображении это очень приятно, но это лишь воображение. Как это на самом деле происходит, я более чем хорошо помню, а он вряд ли согласится поменяться ролями. Джиён мягко касается моих губ, прежде чем подняться и протянуть руку, помогая встать. Уже в бунгало принимаем по очереди душ и ложимся спать, взявшись за руки, и тут же засыпаем. Утром я подставляю лицо лучам солнца, хоть и знаю, что очень быстро загораю, но прощаться с солнцем не хочется, тем более в Сеуле нас ждут лужи и дождь со снегом. Весь следующий день мы не видимся, я знаю, что Джиён скорее всего просто отсыпается, но к вечеру всё же приходится идти будить его и помогать собраться. Сегодня день рождения президента, поэтому мы должны прибыть в ресторан к восьми вечера. Джиён даже после душа выглядит очень сонным, поэтому, пока он одевается, я делаю ему кофе и бутерброд с колбасой и сыром. Зная его, я с уверенностью могу сказать, что он так и не поел после возвращения домой. Джиён сначала отнекивается тем, что мы едем в ресторан и он сможет там поесть, но мы оба знаем, что выпьет он гораздо больше, чем съест, поэтому я молча протягиваю ему бутерброд снова, а он со вздохом берёт его и после первого же укуса блаженно жмурится. Подавлять голод и обходиться без сна, когда нужно, — просто привычка, но это не значит, что организм нормально работает без так необходимой ему энергии. Нет, просто это работа на износ. Когда он засиживается в своей студии, то совершенно забывает о еде, и если когда-то, возможно уже в прошлой жизни, я приносил ему поесть, если он не шёл сам, то теперь этого никто не делает. Мы немного опаздываем, а в зале уже полно артистов, стаффа, друзей президента. Здесь все, кроме Тэяна: он поздравил и сделал подарок заранее, причём весомый такой подарок, чтобы президент ненароком не затаил обиду на то, что он не явился на праздник. Как только мы входим в зал, мне тут же вручают микрофон, буквально через пару минут в зале царит весёлая атмосфера и слышится смех со всех сторон. Свою работу я знаю на пять с плюсом. Когда все принимаются за еду, я на время бросаю свои обязанности ведущего и иду в уборную. Уже на обратном пути слышу голос Джиёна, потому как здесь, в коридоре, музыка практически не слышна. Я с лёгкостью нахожу дверь, за которой раздаётся его голос. Это одна из закрытых кабинок, которые сегодня используются для отдыха гостей от шума общего зала и музыки. «Наверное, он разговаривает по телефону», — думаю я, и внутри возникает желание немного поиграть: подкрасться к нему и закрыть глаза руками, как я любил шутить в детстве над папой и мамой, а они делали вид, что не могли узнать меня. Так тихо, как только могу, приоткрываю дверь и застываю. Всё внутри просто рушится. Всё то, что я выстраивал так долго, просто разбивается на мелкие куски. Потому что они вдвоём. Потому что я опять третий лишний. Потому что снова на те же грабли... Потому что они с Сынхёном целуются. Так вот на что ему нужно было время.