Илюша

Должно быть, Наполеону окончательно наскучило без дела сидеть в кресле, потягивая из бокала дорогущее вино, и наблюдать за тем, как Илья сосредоточенно насилует взглядом шахматную доску, разыгрывая очередную партию с самим собой. Или, наверное, всё дело в том, что его и без того притуплённый неуёмным азартом инстинкт самосохранения вдруг решил взять перерыв и позволить Соло вляпаться во что-нибудь. Или всё можно списать на то, что так сошлись звёзды, — уже не суть, потому что Наполеон, задумавшись на мгновение, тянет медленно, с лёгким акцентом и каким-то странным упоением:  — Илюша. Тишина. Наполеон слышит, как тикают часы, и как вода шумит в трубах, и среди этого особенно отчётливо выделяется тот звук, с каким Илья крепко сжимает кулаки и разжимает, разминая пальцы.  — И-лю-ша, — повторяет он, смакуя непривычное для него звучание. Американец ловит себя на том, что ему действительно нравится то, как это имя тает сладостью на языке. Курякин медленно поднимает горящий злобой взгляд на американца, и Наполеон осознаёт, что нужно было сначала продумать пути к отступлению и лишь потом затевать все эти игры. До входной двери он не успеет добраться — Илья к ней ближе, а прыжок в окно в самом крайнем случае — совсем не вариант, потому что до земли — шесть этажей и, как завершающий аккорд всей симфонии невезения, их номер — с видом на проезжую часть. Пространства для манёвров здесь практически нет — всё загромождено вычурно-роскошной и хрупкой мебелью, которая, если Соло не выкрутится, будет разлетаться щепками по всей комнате.  — Не смей меня так называть, — отчеканивает Илья, выдерживая слишком длинные паузы между словами. Больше всего Соло тревожит даже не то, с какой яростью Илья смотрит на него, а то, как он отбивает рваный ритм указательным пальцем левой руки по лакированной поверхности столика. Наполеон прекрасно понимает, что это значит.  Он, конечно, ожидал, что это будет раздражать русского, — собственно, только поэтому и начал, — но чтобы вот так откровенно доводить до кипения — едва ли.  — Чем тебе не нравится? — неожиданно для самого себя спрашивает Наполеон вместо того, чтобы согласиться и избежать разгрома доброй половины отеля. Это в лучшем случае, если Илья всё-таки не сумеет добраться до него. Илья игнорирует поставленный вопрос, будто тема исчерпана, но его руки по-прежнему мелко дрожат, выдавая с потрохами.  — Большевик? Гнев накапливается, ища выхода, воспоминания захлёстывают мутной, грязной водой, заполняя лёгкие. Бывает, что ярость подобна пламени — вспыхивает резко, сжигая всё вокруг, и так же неожиданно угасает, не оставив после себя ничего. С Ильёй всё иначе — его ярость походит на океан, тёмный, ледяной, и чтобы выбраться из него, приходится сначала опуститься на самое дно, илистое, вязкое. А главное, когда всё же находишь в себе силы, справляешься, отталкиваешься от дна, выныриваешь, то выясняется, что берега не видно, что до него ещё сотни миль.  — Отвяжись, Соло, — рычит Курякин, стараясь переключить своё внимание на шахматы. Его тона предостаточно, чтобы откликнуться на зов благоразумия, переходящий в истошный вопль, и замолчать, но Наполеон встаёт со своего места, подходит к Илье и, отодвинув в сторону столик, усаживается на одно колено перед русским, заглядывая в глаза. Он, что для него вдвойне странно, не способен объяснить суть своих действий, их итоговую цель, но ему кажется, что так нужно, так правильно.  — Что с этим именем не так? — вкрадчиво произносит Соло, однако, готовясь в любой момент отскочить в сторону, избегая резкого удара.  — Неважно, — бросает Курякин, отстраняясь назад, к спинке кресла, и глядя на Наполеона сверху-вниз с тем же раздражением, постепенно достигающим своего пика. Критическая точка, когда он потеряет контроль, не пройдена, но до неё — рукой подать. Он поглаживает длинными пальцами кожаный ремешок часов — тех самых, отцовских, и этот жест Наполеон улавливает особенно остро.  — Тебя так называл твой отец, — догадавшись тут же, уверенно произносит Соло. — Да? Илья поджимает губы и кивает утвердительно, мол, да, так и есть, но какое, к чёрту, тебе дело? Наполеон тонко усмехается — никакого, абсолютно никакого, но это новый шаг к тому, чтобы стать ближе. Наполеон хочет знать Илью — всё то, о чём он думает, всё то, что сделало его таким, какой он теперь есть. Он хочет увидеть каждый его шрам и изучить во всех подробностях его историю. Это вовсе не тот деловой интерес, что Наполеон проявляет к произведениям искусства, выуживая отовсюду факты об их создании, о прошлых владельцах, чтобы задрать стоимость до небес. Это другое. Куда сильнее. Наполеон ни за что не пообещал бы Курякину спасти его от всего, что преследует чёрной тенью, и закрыть собой от прошлого, но, возможно, однажды у Соло появится по-настоящему бесценный шанс называть русского Илюшей. Так, как если бы он его любил.