Правила

Правила везде одни. «Грязь»

      — Люди — мудаки, прими за аксиому, — говорит Ханс, когда я судорожно сжимаю в руках автомат и хочу кричать от ужаса, от осознания, что я убил человека. — Прими за аксиому и жить станет куда проще.       Ханс кажется человеком, вся жизнь которого была войной. Я знаю, что это неправда, я знаю, что он оказался здесь даже позже меня. Но чего я не понимаю совершенно — как он может оставаться таким пугающе спокойным, зная, что обрывает чужие жизни, что кто-то по его вине больше не вернется домой, больше не увидит близких? Мне хочется кричать от отвращения к себе, мир начинает плыть перед глазами, еще немного — и я поддамся, и ускользающее сознание покинет меня. Сильная пощечина возвращает в реальность.       — Сопли будешь разводить потом. Возьми себя в руки.       «Потом» наступает, а «сопли разводить», как Ханс выразился, уже не получается. Поэтому я просто сижу молча и думаю, что делать с разгорающейся в груди тоской, странной тоской, не похожей ни на что из испытываемого мной ранее.       — Ты сказал, что люди плохие. Почему ты так думаешь?       — Потому что знаю их. Неважно, на чьей стороне они воюют, люди везде одинаковы.       — Ну вот насчет последнего ты преувеличил.       — Думаешь? Часть из них просто сдерживают заложенные окружением стереотипы, но по сути нет никакой разницы. Дай случайному человеку возможность делать то, что ему хочется, при условии, что не последует никакого наказания, никакого общественного неодобрения — что он сделает, как считаешь?       — Если этот человек…       — Нет, не «если». Сделает то, что хочет.       Я молчу и вглядываюсь в горизонт, наблюдая за закатом. Ханс насвистывает «Знамя, усыпанное звездами» — я уже научился узнавать мотив в его исполнении — и в принципе кажется вполне довольным жизнью. Как будто не этот человек только что проклинал человечество и его моральный облик.       — Ханс?       — Что? — он поначалу отвечает по-датски, однако потом вспоминает и повторяет уже на английском.       — Почему ты здесь?       — Ну, — пожимает плечами, — в университет не поступил, с работой не сложилось, больше особенно некуда деваться. — Вдруг начинает снова петь, на пару тонов громче: — Gaudeamus igitur, juvenes dum sumus¹!       Вздрагиваю от неожиданности, внимательно смотрю на него. Не верится. Он не похож на человека, который способен пойти на фронт от безысходности. Такие, как он, способны выкрутиться из любой ситуации, выйти сухими из воды после любой передряги — и он уже успел это продемонстрировать. Высказать свои сомнения вслух я не успеваю:       — А ты-то тут что забыл? — Он склоняет голову набок, его глаза в закатных лучах — желтые, совсем волчьи. — С твоими-то взглядами на жизнь, с твоей философией, твоей, — откровенно издевательски хмыкает, — религией?       — Можешь считать, решил наказать себя за поступок, который я себе не прощу. Почему ты так не любишь религию?       — Считаю, что она зомбирует. Мне-то, в общем, похрен, хочешь верить в доброго и всевидящего Творца на небесах — верь, дело твое. Мне вот эта история кажется сомнительной.       — Но во что-то же ты должен верить?       — Ага. Отправлюсь, как помру, на драккаре в Хельхейм, и останусь там на веки вечные, страдать и блуждать во тьме. Или в Вальхаллу, как повезет. Если серьезно — ни во что я не верю. Откуда нам знать, что ждет нас там? Сдохну — тогда и выясню, что мне светит, а сейчас-то чего об этом думать?       Он разваливается прямо на земле, подложив руку под голову, и снова представляет собой этакий образец расслабленности и умиротворения. От этого его вида почему-то становится противно.       — И ты не боишься смерти?       — Ее все боятся в той или иной степени. А у тех, кто совсем не боится, — он стучит пальцем по виску, — с головой не все в порядке.       — По-твоему, все самоубийцы — сумасшедшие?       — По-моему, — он кривится, а в голосе слышится что-то непривычное, — некоторым из них неизвестность показалась лучше того, что окружало их при жизни.       Я вспоминаю, как вытаскивал Артура из петли. Я помню, что, посмотрев тогда в глаза друга, увидел в них что-то такое, что не могу забыть до сих пор. Безумие ли это было или же понимание, что неизвестность — лучше, я, скорее всего, уже не узнаю.       — Понятия не имею, за что ты хотел себя наказать, но, судя по твоему лицу, получилось это потрясающе.       — Мой лучший друг пострадал по моей вине. — Артур, Арти, что же с тобой сейчас, почему, когда я вспоминаю о тебе, меня гложет тревога? — По моей вине он лишился глаза.       — И ты сбежал от покалеченного друга сюда? Хорошо придумал, не поспоришь.       Каждое его слово — словно брошенный в меня камень. Я понимаю, что поделился своей тайной с человеком, о котором не знаю ничего. Да никто из нас не знает хоть что-нибудь о Хансе. На вопросы о семье он отмалчивается, о друзьях — отшучивается, на вопрос, есть ли у него девушка — как-то по-особенному криво ухмыляется и интересуется, на кой черт сдалась такая информация. Он как будто… и свой, и чужой одновременно.       — Я не сбежал. Если бы он хотел, чтобы я остался — я бы остался. Он не хотел.       Ханс встает и смотрит на меня сверху вниз, прожигает насквозь своим волчьим взглядом.       — Ничем ты не лучше, Сандерс, — чеканит он; акцент в эти секунды становится резче и будто бы царапает слух. — Ты сам этого не понимаешь, стараешься поступать «по совести» — но на самом деле ты такой же.       — Я не понимаю, а ты понимаешь?       — Да. Я уже говорил, я знаю людей, умею за ними наблюдать.       — И ты, конечно, считаешь, что я не должен противиться своей природе.       — Верно. Ты или тебя. Жри или сожрут. Таковы правила, они не меняются.       — А с чего ты взял, что ты знаешь эти правила?       — Я знаю людей, — повторяет он в третий раз и уходит.       Я смотрю ему вслед и не понимаю совершенно ничего. Он советовал мне не беспокоиться из-за убитого мной человека, но нужно быть идиотом, чтобы не заметить его раздражение из-за того, что человек — такой же, по его мнению, плохой — по моей вине пострадал. Я не понимаю Ханса. Наши разговоры все чаще становятся разговорами людей, которые друг друга не слышат.