На улице грохот. Война.

На улице грохот. Война. Люди, еще не сломленные, бегают по всему городу, хлопочут. Вот он — русский нрав, вот он, родимый! Они еще не сдались, еще не сломались, они верят, что выиграют, а коли погибнут, так за победу. Сейчас их бы оптимизм — да Ивану. Прижимая руку к кровоточащей ране в боку, он тяжело дышит от боли во всем теле. Ему даже не дернуться никак, упадет — и на гранату, которую в руке сжимает сейчас из последних сил. Подарочек врагу, который уже подходит к городу, но русские не глупы, и, пока немцы шли, хватая военнопленных, город опустел, партизанить ушли. Брагинский со стоном опустил уставшую держать рану руку, на улице ни звука, а в голове как будто снаряды взрываются и комната кружится, кружится. Его не взяли, потому что не смогли добежать. Иван их не обвинял, они обязаны были бежать, ибо он уже идти с ними не мог. Неожиданно тяжелая дверь распахивается и слышно, как сапоги со стальными носками идут по этой черной копоти от снарядов и прочему мусору. Топ, кряк, бряк, тук. Людвиг надвигается страшной тенью на него, еще совсем молодого и неразумного. Когда немец был на середине комнаты, Ваня выпрямился с помощью стены, но граната, что была зажата в руке, неожиданно выскользнула из вспотевшей ладони и взорвалась в другом конце помещения. Единственное на что сейчас надеялся русский, это то, что их заденет осколком, и кто-нибудь из них двоих погибнет. Но нет, фашист как шел, так и продолжает идти, а Иван, совершенно беспомощный, жмется к стене, пытаясь хоть как-то удержатся на ногах. В три широких шага достигнув Союза, Германия хватает его и рывком ставит на ноги, как ребенка. Иван сжимает кулаки от боли, щурит свои красные глаза и с вызовом смотрит в голубые, сейчас светящиеся безумием, очи арийца. -За что ты стоишь, Иван? За что борешься? За свою утопию? Так она все равно рухнет лет так через тридцать, а того и меньше! Сдайся! И он хватает его за подбородок, рывком задирает голову Союзу, бешено смотря, другой же рукой придерживает за талию. Сволочь, обращается как с женщиной. Но Брагинский молчит, у него ноги подкашиваются, он вот-вот грохнется, а тут хоть какая-то опора. Молчит и смотрит в бешеные глаза, что горят желанием. Животным желанием обладать непокорным. Немец неожиданно оттягивает нижнюю челюсть Ване, тем самым открывая рот, и впивается жестким поцелуем. В ту минуту у Союза в глазах все помутнело, боль возобновилась, а Людвиг, что сейчас руками ласкал его тело, только этому способствовал. Позволив боли немного утихнуть, Брагинский укусил своего врага за губу и, не давая, опомнится, оттолкнул. Потом он почувствовал тупую боль в ногах, стоять было тяжело, но можно, особенно если рядом была стена, на которую можно было опереться. Тихо зарычав, Германия поднялся с пола и кулаком стер кровь с губы. Даже сейчас он был прекрасен, чистая опрятная форма с золотыми застежками, черно-красными погонами, без единого пятнышка, белые перчатки, гордое лицо и светящиеся, как у кошки в темноте, голубые глаза. Выглядел гораздо лучше прижимающегося к стене грязного, слабого Советского Союза — в нем лишь его красные глаза выдавали, что он готов еще сражаться с врагом, и еще, и еще. До последнего вздоха. Фашист, ухмыльнувшись, налетел на Ивана, став осыпать ударами. Кое-как уклоняясь от атак, Брагинский прильнул к углу, не подозревая, что ловушка захлопнулась. А когда понял, уже было поздно. Рядом с его головой тут же очутился пистолет, в лицо «било» тяжелое дыхание импровизированного укротителя. Неужели попался? -Я знаю, за что стою. Я стою за своих людей. Я стою за народ! Я сделаю их жизнь лучше! Я знаю что следую за утопией, но разве не для того созданы мечты, чтобы вести людей и делать утопии реальностью? Немец хмуро взглянул на советского человека. Сейчас он не был побежденным, и он это знал. Единственное, чего он, по мнению Германии, сейчас лишится, была невинность. -Секс у тебя, кажется, Союз, только по любви? Спросил, явно не ожидая ответа, Германия, нагибаясь все ближе к лицу своего врага. Он хитро всматривался в красные очи, наблюдая, как зрачки сужаются, однако Иван пытался не показать своего волнения и, ухмыльнувшись, ответил сипло: -А что, хочешь, чтоб я полюбил твой револьвер? Извини, железками не интересуюсь. Людвиг оскалился и ударил русского под дых, потом еще, и еще, и еще. После удары сменились требовательными поцелуями, руками, что пытались сорвать шинель и какими— то глупыми причитаниями, что Союз все равно будет германским. Но когда неожиданно немцу удалось сорвать куртку, Брагинский не вытерпел и, вцепившись мертвой хваткой в плечи фашиста, закричал: -Нет! Наваждение, что затуманило холодный арийский разум, спало. Недовольно отпуская уже полностью потерявшего силы Союза, Германия развернулся и хотел было уйти, но через мгновение вновь повернулся лицом к Ивану и, наклонившись к уху, прошептал: -Жен обижать нельзя. Схватив красный платок, что так удобно ютился на шее у Брагинского, Людвиг сорвал его и, повязав себе на руку, удалился, оставив полностью вымотавшегося Ивана одного. Хлопок. Еще хлопок. Джонсу уже изрядно надоело размахивать руками перед как будто помершим Брагинским, и он, встав, вышел из комнаты, крикнув на прощание коронную фразу Терминатора. Хлопок двери разбудил русского, и он, схватившись руками за голову, тяжело дыша, безумно глядел в пол. Снова этот глупый эпизод жизни, снова ощущаются, словно ожоги на теле, эти прикосновения. Снова будто за окном снаряды и война. Но ведь он же победил, он же отстоял свою независимость! Но что-то заставляло его снова и снова вспоминать это, хотя в те времена Германия много раз ставил Союз на край гибели. Но именно этот фрагмент запомнился ярче всех. Иван поднялся и, кое-как забившись в угол, стал ждать, когда пройдут воспоминания. Вот он гуляет с матерью и сестренками, вот видит, как ее насилует Монголия, вот он протыкает сердце штыком Франции, вот смотрит на чокнутого Америку. Сквозь эту пелену различных времен и эпизодов он не услышал хлопка тяжелой двери, не почувствовал, как сильные руки ласково его поднимают и бережно сажают в кресло, не узнал прикосновения пальцев, что нежно убрали выбившуюся прядь светлых волос, услышал только голос, ужасно знакомый, и глаза – голубые, которые сейчас светились нежностью. -Жен обижать нельзя. Все должно быть только с их согласия. Ты готов, Иван?