Звукозапись любви

Утро встретило приехавших к киностудии «Синий Пегас» людей противными мелкими каплями. Как и было оговорено вчера Дреером, Люси и Стинг вышли из машины Эвклифа. Молодцы, что ж, так и должно быть, ведь публике время от времени надо давать возможность покопаться в «грязном белье» любимых артистов и поперемывать им косточки, строя различные догадки. Киностудия «Синий Пегас» ничем не отличалась по сути от сотни таких же. Только, пожалуй, люди, работавшие там, отличались некими… ммм… странными качествами. Хотя профессионалами они были высочайшей пробы. Как ни странно, первым приехавших встретил круглый дородный мужчина в розовом трико, с накрашенным личиком, пухлыми детскими губами и блестевшей в свете софитов лысиной. Даже не кивнув в знак приветствия пришедшим, он сразу начал тараторить, обращаясь к Дрееру: — Лексус, лапочка, что на тебе опять сегодня надето? Это совершенно не комильфо! Дреер лишь закатил глаза: — Знакомься, блондинка, это наш гениальный стилист — мастер Боб. Боб, вот из этой куколки к сегодняшнему вечеру нужно сделать бабочку. Продвигавшиеся к гримёрке люди немного притормозили, ибо названный Бобом оглядел держащихся за руки блондинов и поинтересовался: — А из какой именно куколки? Из той что справа или того что слева? — Эвклиф скривился, будто съел целиком недозрелый лимон. Он хоть и работал уже с этим стилистом, но всё никак не мог привыкнуть к странному поведению последнего, несмотря на то, что такое было вполне нормально в киношно-музыкальной индустрии. Продюсер хмыкнул: — В идеале из обоих, но вообще из девушки. У них через пару часов съёмки клипа. Понятливо кивнув, Боб пропустил всех троих в гримёрку, усадил Хартфилию перед большим зеркалом, но перед тем как приступить к работе, опять повернулся к Дрееру: — Лексусочек, а что ты делаешь сегодня вечером? Может, составишь мне компанию за распитием бутылочки шато марго 1800 года? — Дреер побледнел, зло сплюнул и буквально испарился из гримёрки под хихиканье окружавших.— Ну, я же не имел в виду ничего такого… — разочарованно протянул Боб. Когда стилист закончил работу, певцы были отправлены к самому большому съемочному павильону, где их встречала команда из четырех мужчин. Самый низенький, со странной причёской, представился как Ичия Вандерлей — режиссёр. Поочередно представив парней, Вандерлей рассказал о каждом буквально в двух словах. Так, загорелый брюнет — Рен Акацки — отвечал за декорации. Рыжий улыбчивый парнишка, что усиленно строил Люси глазки (и заставлял Стинга лишь нервно сжимать руку Хартфилии) был представлен как Хибики Лейтис — костюмер. Самый юный из этой троицы — Ив Тилм — был кем-то, напоминающим мальчика на побегушках: попить, поесть, умыться — всё к нему. После знакомства Люси с ребятами Дреер решил ещё раз быстренько пробежаться по сценарию, дабы певцы-актёры ничего не забыли и не напортачили в самый ответственный момент. — Напоминаю, вы пара, прожившая вместе около года. Тебе, Эвклиф, поступило предложение на работу в другой стране, ты соглашаешься, не подумав о своей девушке. Скандалите, тем более до этого были ссоры. Хартфилия бьёт посуду. Дальше зал аэропорта, протянутые через турникет друг к другу руки. Самолёт. Другой город, Нью-Йорк. Открытая веранда кафе, ты за одним из столиков с ноутбуком. Работаешь. Потом встаёшь и идёшь бродить по улицам. Тебе везде она мерещится, в витринах зданий, девушка прошла мимо, не важно. Не выдерживаешь, понимаешь, что не можешь без неё и прилетаешь назад. Опять аэропорт. Финальная сцена — поцелуй. Все поняли? Поехали.

За закатом и восходом Свет любви как время года Тает снегом и слезами, Громким громом между нами. Я скучаю, я мечтаю, Но ты молчишь и не замечаешь, Как любовь мою сжигаешь ты.

Небольшая, но вполне уютная кухонька. Девушка сидит за столом, читает письмо. Парень спиной опёрся о косяк двери. Молчит. Девушка заговорила. Несколько неловких фраз, и парень выходит за дверь, со злостью захлопнув её, а ему вслед раздаётся звук разбитой посуды. — Стоп! Хартфилия, твою ж налево! Ты что, посуду никогда не била? — девушка кивнула, выражая согласие. Продюсер устало откинулся на стул. Режиссёр вмешался: — Больше страсти, злости, огня. Попробовали ещё раз, и ещё — не получалось. Тогда Дреер не выдержал. Встав с кресла, он подошёл к девушке, встал за её спиной и взял её руки в свои ладони. Девушка испугалась. Вся сжалась. Движения стали совсем деревянные. Не выдержав, мужчина рявкнул: — Да расслабься ты! Я же не трахать тебя собираюсь! Всего-то и надо пару тарелок разбить, — всё бы ничего, но после этого его возгласа стало ещё хуже. На глаза девушки постоянно наворачивались слёзы, руки дрожали. Продюсер разозлился: — Не можешь бить посуду, так давай твою гитару разобьём, ей давно уже место на свалке! — и схватил старый инструмент за гриф. Девушка побелела. И тут же стоящая перед ней тарелка была схвачена и отправлена в полет с такой злостью, что Эвклиф зааплодировал. Не трудно было догадаться, чью голову она хотела бы разбить этой посудой… Дреер хмыкнул, видимо, гитарой девушка очень дорожила, раз повсюду таскала ее с собой. И решил, что в клип можно вставить незапланированный ранее момент, как Хартфилия сидит на ступенях старого обшарпанного крыльца и перебирает струны этой гитары, а за её спиной силуэт Эвклифа тает в дымке.

Как цветок, как расстояние Я взываю к подсознанию. Трепет сердца, ложь как истина, Но взлетает в небо птицею. Я скучаю, я мечтаю, Но ты молчишь и не замечаешь, Как любовь мою сжигаешь ты.

Следующим снимали эпизод с прощанием в аэропорту. Вот он, как ни странно, прошёл идеально. Столько было нежности, тепла, трогательности в каждом жесте прощающейся пары, что режиссёр разревелся, сказав лишь: «Идеально». А Эвклиф в перерыве обнял польщённую похвалой Люси. Дальше были эпизоды в кафе и на улицах, но тут уже справились без участия девушки. А потом была встреча в аэропорту. И снова проблемы. — Стоп! — завопил Дреер. - Ну, кто так целуется?! Хартфилия, что ты ломаешься, как целка? У тебя что, ни разу парня не было? Девушка быстро-быстро заморгала, стряхивая с ресниц крупные слёзы, и покраснела. Нет, не просто покраснела, а стала ярко-малиновой. — Это не ваше дело… — выдохнула она и выбежала из студии. — Твою мать… — только и смог сказать продюсер. А следом выскочил Эвклиф, на прощание одарив Дреера потемневшим взглядом синих глаз: игра-игрой, но девушку-то зачем обижать? Через полчаса певцы вернулись. И эпизод все-таки сумели доснять. Вот только теперь столько трогательной заботы читалось в каждом жесте и поступке парня по отношению к своей партнёрше, что даже ненастоящий поцелуй оказался каким-то слишком живым, чувственным, сладким… Каким-то настоящим. А Дреер, кажется, впервые пожалел, что он сейчас находится не на месте того певца, а на своём, «по-ту-сторону-экрана», как говорится… Но ведь блондинки не в его вкусе, верно?