Звукозапись любви

Дней через десять невольное заточение, вызванное болезнь, наконец-то закончилось, и врач разрешил Люси выходить из дома, даже сказал, что прогулки будут весьма полезны для укрепления организма. Друзья, как и сама певица, обрадовались такому повороту событий и начали потихоньку выводить затворницу в свет, пока, правда, недалеко и ненадолго. Но в этот день, аккурат после Благотворительного концерта, который Люси пропустила из-за ангины, она решила прогуляться самостоятельно, да не абы куда, а в «Фейри Тейл». Тем более, что и причина для такой прогулки была — певица хотела показать продюсеру песни и обложку для нового альбома. Поехать в Центр девушка решила ближе к вечеру: так было больше шансов застать на месте одних (Дреера и «тигров», у которых хотелось узнать, как прошёл концерт) и не встретиться с другими (после посещения её дома Агрией видеться с ней не очень хотелось). Сначала Люси решила уладить рабочие вопросы. Продюсер милостиво разрешил ей войти, справился о здоровье, поинтересовался причиной визита, пододвинул к себе папку с новым проектом, а потом… Глядя на его мрачнеющее с каждой секундой лицо, девушка почувствовала пока ещё смутное беспокойство и поспешила узнать причину резкой перемены настроения Лексуса: — Что-то случилось? — Случилось, — подтвердил Дреер и протянул другую папку. — Ничего не напоминает? Певица просмотрела её содержимое и похолодела: стихи для песен, эскиз обложки были словно скопированы с её собственных, тех, что минуту назад она положила перед Лексусом. На обложке её альбома «Белый тигр» была изображена сама Люси в длинном нежно-бирюзовом платье с венком на голове и большими прозрачными, переливающимися, как у фей, крыльями. У её ног расположились белые тигры. Одного, сидящего, она гладила, а двое других ощерились, как будто защищали свою фею. На листе же из папки была изображена Агрия в коротком, агрессивно красном платье, с кожаными крыльями за спиной. И с огромным псом, что уже готов был броситься. На заднем фоне виднелись ещё две такие же собаки. То же было и с текстами: образы, сравнения, обороты речи, ритм — всё было практически идентично с небольшими отличиями в виде использования других глаголов или построения фразы. — Что это такое? — удивлённо выдохнула Люси, поднимая на мужчину глаза. — Я бы тоже хотел это знать, — откинулся на спинку стула продюсер. — Но вообще-то этому есть вполне определённое название — плагиат. — Ты… ты обвиняешь меня… — у неё было чувство, что успешно вылеченная ангина снова вернулась, потому что болью обиды сильно резануло горло. — Это проект Агрии. Она принесла его несколько дней назад. Ты понимаешь, как это выглядит? Что ты где-то как-то это подсмотрела, переделала и показала мне. — Я ни у кого ничего не подсматривала! Неужели за столько времени, что мы знакомы, ты так и не смог понять, что я не буду никогда опускаться до подобных вещей? — Тогда как ты это объяснишь?! — рявкнул мужчина. — Тут даже не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы увидеть, насколько оба проекта похожи. А учитывая тот факт, что Юкино принесла свой первая, всё говорит о том, что именно ты украла чужие идеи. — Я этого не делала… — с трудом, почти шёпотом произнесла Люси. — Я писала эти песни сама… — У тебя остались черновики, какие-то записи? Кому-нибудь ты показывала их? Видел кто-нибудь, как ты писала? С кем-то ты это обсуждала: проект, стихи, музыку, обложку? — Зачем тебе это? — Обвинение в плагиате — вещь довольно серьёзная, и чтобы снять с себя все подозрения, одних слов мало. Чтобы доказать свою правоту… — Я не буду никому ничего доказывать! И раз ты мне не веришь и считаешь, что я способна на подобные вещи, то мне здесь больше нечего делать! — девушка вскочила и бросилась к двери. — Люси! .. Постой! Она застыла. Его голос — такой родной, такой любимый, нужный ей, как воздух. Зачем она обернулась? Ведь и лицо его — тоже любимое, знакомое до последней чёрточки, до самой маленькой морщинки. До разрывающей сердце боли… — Я верю тебе… Не удержаться. Сделать шаг назад. И забыть обо всём на свете: о том, что сейчас они в его кабинете, в который в любой момент может ворваться кто угодно; забыть о тех мерзких слухах, что ходят о нём и Агрии; о боли, что он столько раз уже причинял ей… Сейчас ей хотелось только чувствовать его губы — уже целующие шею, руки — уже задирающие юбку, всего — каждой клеточкой. Запустить пальцы в жёсткие волосы, перебирая густые пряди. Ощущать, как перекатываются под ладонями тугие клубки мышц. Вдыхать терпкий, манящий, только его запах. Выгибаться, почти самостоятельно насаживаясь на его пальцы, и хотеть чувствовать вместо них другое — твёрдое, горячее, заставляющее содрогаться в экстазе и срывать голос, достигая пика… Дурман отступал, таял, как туман на солнце, постепенно возвращая к работе все органы чувств. Уже слепит ярко горящая лампа на потолке. Кажется, кто-то решил побаловать себя кофе. И, пожалуй, стол всё же не самое удобное место для занятий любовью — жёстко. Да к тому же очень скрипучее — достаточно просто пошевелиться, и мебель протестующе стонет. — Прости… Я не хотел… А вот этого ей совсем не хотелось слышать. Нет ничего хуже, когда мужчина жалеет о проведённой с тобой ночи, даже если эта «ночь» равна нескольким минутам. В груди резануло так, словно ударили ножом. Люси зажмурилась, чтобы Дреер не увидел её слёз. Никогда. Он никогда не увидит, как она плачет из-за него. Иначе она просто не сможет больше смотреть ему в глаза и уважать себя. Стиснув зубы, девушка оттолкнула от себя того, кого так безумно любила и не менее яростно ненавидела, торопливо привела в порядок одежду, не поднимая глаз, и пошла к двери. — Люси! Но она больше не обернулась. Выйдя из кабинета, девушка почти бегом побежала вниз по лестнице. Домой, домой! В свою маленькую уютную квартирку, где можно будет, закрыв дверь и отключив телефон, спрятаться от всего мира и наконец-то дать волю слезам, что сейчас буквально выжигали глаза. Боже, какая же она дура! Ведь знала, знала, что этот человек не принесёт ей ничего, кроме боли и разочарования, и всё равно поверила. На какой-то короткий, опьяняющий счастьем миг поверила, что нужна. Пусть не любима, пусть! Просто нужна… А Он даже об этом пожалел. О такой малости… Она никого не хотела сейчас видеть и слышать, даже самых родных и близких, но разве Судьбе есть дело до наших желаний? И три «тигра» так не вовремя оказались на её пути. И так не вовремя стали задавать вопросы. Она не хотела их обижать, правда. Но слова сами собой сорвались с губ — жестокие, обидные, несправедливые: — Да оставьте вы меня в покое! Надоели! Вы, все! Никто мне не нужен! Никто! .. Что она ещё кричала им, истерзанная болью, ослеплённая слезами и своим, женским, горем? Какая разница? Люси не помнила. Как и то, как она оказалась дома. И только мягкий урчащий комочек помог немного прийти в себя. Шарлиз. Она единственная, кто не уходил, не предавал, не делал больно. Единственная, кто мог быть сейчас с ней.

***

Когда началось это сумасшествие, которые люди по недоразумению называют любовью? В больничном коридоре при взгляде на хрупкую, полупрозрачную девушку на каталке? Или после её неудачной (спасибо Кане!) попытки самоубийства? А, может, ещё раньше — после той статьи об их прогулке с Эвклифом? Или прямо там, в переходе метро, когда он слушал чистый, нежный голос, поющий о Золотом городе? Всё слишком сложно, слишком запутанно. Ведь его никогда не интересовали блондинки. И до сих пор не интересуют. Кроме одной. Что было сложнее: признать свои чувства или признаться в них? Люси никогда не боялась быть откровенной. Взглядом, жестами, песнями — всем этим она буквально кричала о своей любви. А ему нужно было переступать через себя только чтобы лишний раз не дать вырваться резкому слову в её адрес. Приходилось идти к ней маленькими шажками, тыкаясь, как слепой котёнок, наугад, наощупь. Переламывать себя, сдерживать, усмиряя собственнические инстинкты и соглашаясь на наличие в жизни Люси других мужчин, пусть и не в той роли, в которой он сам хотел бы в ней быть. А он хотел быть в её жизни, хотя и не сразу это понял. О да, далеко не сразу! Смешно сказать — взрослый мужик, имевший уже много женщин, а так долго не мог разобраться в своих чувствах к одной-единственной. Но, может, потому, что она и была той самой «единственной», ему было так трудно признать это? Люси медленно, но верно брала его в плен, а он изо всех сил сопротивлялся этому, злился — на неё, на себя, потому что считал эту самую любовь выдумкой и полной ерундой. Поэтому и отталкивал от себя. Но и отпустить не мог — не отпускалась, горькой занозой засев в сердце. Покушение на неё на многое тогда открыло ему глаза. Было безумно страшно, что её не станет в его жизни. И захотелось всё исправить, пока ещё не поздно. Если ещё не поздно. За те две недели, что Люси отдыхала с «тиграми», он и принял это решение, а когда они вернулись, начал потихоньку осуществлять свой план. Почему потихоньку? Боялся её испугать, хотел дать ей время привыкнуть к новому себе. Но, словно в насмешку, все его попытки на сближение прерывались то людьми, то обстоятельствами, то как сейчас — самой Люси. Почему она ушла? Что он опять сказал или сделал не так? Ведь она сама хотела быть с ним, и ей было хорошо — он видел, слышал, чувствовал это! Что же не так, чёрт побери?! Ещё минуту назад девушка прижималась к нему, шептала его имя, и вдруг — словно подменили. Пожалела о случившемся? Однажды Альберона сказала, что не стоит верить всему, что говорит женщина. А если эта самая женщина молчит?! Как узнать, что творится в её хорошенькой блондинистой голове? Не бежать же с этим вопросом к секретарше. Хотя, если честно, очень хотелось…