Зеленоглазое безмолвие

      „Как глупо. Как это всё глупо выглядит со стороны“, — скрежетя зубами на морозе, стоя на широком проспекте, думал Джонатан. Идея и правда казалась не просто глупой, но и очень опрометчивой.       В руках альфы была картонная табличка с надписью „Брак по расчёту“, которую он держал уже часа три. Прохожие хихикали, пряча красные носы в тёплые шерстяные шарфы, и шли, естественно, мимо, оставляя отчаявшегося Джонатана наедине с собственным разумом, который то и дело пытался уговорить обладателя прекратить клоунаду и отправиться греться домой. Он, мистер Кроссман, подающий великие надежды бизнесмен, буквально был готов повести под венец абсолютно любого ради этой должности в филиале Лондона. Потом он разведётся, это всё делается очень быстро и безболезненно, потому вовсе не пугало альфу.       Спустя ещё полчаса метрах в пятидесяти от него обосновался какой-то музыкант, играющий лиричную мелодию на виолончели. Он хотя бы сидел на небольшом табурете, принесённым с собою, а Джонатан по-прежнему стоял и молча завидовал.       И тут идея как-то сама собой пришла в голову.       Омега неподалёку был совсем ещё юным, цветущим и, как видно, с малым достатком или вовсе без него, потому что просто так показывать свой талант никто в середине декабря не приходит на улицу. Потоптавшись на месте, альфа всё же подходит ближе и бросает сотню в чехол от инструмента. Омега только смущённо улыбается и слегка кивает в знак благодарности, не прекращая игры.       – Эй, парень, для чего этот импровизированный концерт?       Мелодия резко обрывается, и вот теперь уже омега глядит на Джонатана своими зелёными глазами испуганно, подбирая нужные слова.       – П-просто так… Вы можете забрать деньги, если передумали, — голосок дрожит, парень пытается прижать к себе крепче инструмент.       – Да нет, очевидно, что тебе они нужнее… Может, всё-таки скажешь правду? — Джонатан не намерен отступать, видя, что омега вот-вот готов расплакаться, и этим стоит воспользоваться.       – На лечение… Папе, — кусая розовые губки, почти шёпотом мямлит он.       Джонатан решает, что ему безумно повезло, и этот мальчишка — его единственный шанс попасть в Лондон. Смяв нерадивую табличку и убрав ту побыстрее в карман, он поднял с заледенелой земли чехол для виолончели и, выхватив инструмент из хрупких рук обалдевшего омеги, стал упаковывать её.       – В-вы… Ч-что делаете?       – Всё, концерт окончен, занавес, — не отвлекаясь, протараторил альфа.       – Я могу уйти в другое место, если мешаю, только не забирайте виолончель! — со слезами на глазах взвыл парень, хватая цепкими пальчиками инструмент.       – Успокойся, не забираю я её. И, вообще, пойдём со мной, я чаем напою, а то замёрзли оба тут. Мороз нынче не шутит, засранец, — пропустив смешок, Джон перекинул ремешок через плечо, взвалив виолончель на спину, и, махнув рукой, направился в сторону своей многоэтажки, что была в паре кварталов отсюда.       Музыкант последовал испуганно следом, но только из-за боязни за свой хлеб в виде дохода за игру на инструменте. Поэтому, собственного, иного выхода не было. Бороться с незнакомцем как-то глупо. Тот заметно сильнее и мог бы на второе плечо взвалить ещё и омегу без особого труда.

***

      Джонатан с жадностью наблюдает за уплетающим сэндвич с арахисовым маслом и запивающим крепким кофе парнем, отмечая, что тот довольно симпатичный. Пускай даже в этой потрёпанной клетчатой рубашке с длинным рукавом, потёртых серых джинсах и очках в чёрной оправе.       – А чем болен твой отец? — осторожно спрашивает мужчина, вертя в руках полупустую кружку с чаем.       Омега, видимо невольно, слегка хмурится и тяжело вздыхает.       – Раком. Третья стадия. Операция в Германии стоит почти четверть миллиона.       – И ты хочешь заработать на это игрой? Ты понимаешь, что это просто нереально?       – У меня есть выбор? — усмехается парень. — Спасибо Вам за кофе и сэндвич, но деньги с неба не свалятся, всего Вам доброго, сэр…       Когда омега собирается встать из-за стола, Джон хватает его за запястье и смотрит прямо в глаза, понимая, что эта секунда решающая, как и для него, так и для этого парнишки с больным отцом.       – Может, и свалятся. Я дам столько, сколько понадобится на лечение. Но при одном условии, – и, не дожидаясь ответной реакции, продолжил, — ты выйдешь за меня замуж. Можем подписать все бумаги и договора у юриста, чтобы не было никаких сомнений в моей правдивости.       – Я… — он смотрит ошарашенно, предпринимая попытки понять, но вряд ли мысли сейчас спокойны. — Я согласен.       Это не было любовью с первого взгляда, как в кино, не было логическим завершением долгих доверительных отношений, не было романтичным и желаемым. Это был договор, подписанный у юриста, а потом подкреплённый в церкви. Это был брак абсолютно отчаянный, но очень важный для обоих в стратегическом плане: один шёл к жизненной цели, а второй спасал близкого.       Все бумаги действительно были, деньги тоже, и, вообще, всё шло по первоначальному плану. Объявляют посадку на лондонский рейс.       – Сэм, идём, — Джон слегка трясёт парня за плечи, заставляя его тем самым выключить музыку в наушниках и последовать за альфой.       Он никогда прежде не летал на воздушном судне, поэтому сейчас взгляд был прикован к облакам, видным из небольшого окна иллюминатора. Перистые, будто куски белой сладкой ваты, они немо следовали где-то вдалеке параллельно самолёту. Небо глубокого, безгранично синего цвета, а солнце, подобно драгоценности на кобальтовом бархате, блестит, отражаясь золотыми лучами.       За гранью понимания.       И вот он — серый, чужой и неприветливый Лондон, но только не для Джона, который даже замуж вышел за первого встречного ради этого дождливого города. Саммуэль смотрит на мелькающие достопримечательности абсолютно равнодушно и отстранённо, постепенно мирясь с мыслью, что его свобода закончилась, не успев начаться. А ведь он даже не отмеченный. Словно самая настоящая тень своего теперь уже супруга, у которого, по всей видимости, жизнь резким скачком устремилась ввысь, и ему, в общем-то, всё равно, что чувствует по отношению к нему этот мальчишка. Главное — обещанный карьерный рост и город его мечты.       Они селятся в большие апартаменты вблизи Сити. Вещей немного, но это ненадолго. Через пару дней привозят мебель и остатки багажа. Сэм тщательнейшим образом вычищает свой инструмент от пыли после перевозки, проверяет на наличие повреждений и поломок. Омега будто бы существует в соседней реальности, не замечая ничего, чему бы радовался и поражался любой новоприбывший иностранец. Его совсем не интересуют исторические и всемирно известные места. Да чего уж там, он даже Джона не замечает. А Джонатан, в свою очередь, настолько опьянён изменениями в жизни, что совершенно не замечает омегу в большой пустынной квартире.       Так тихо. Безмолвие.       Время летит с бешеной скоростью и превращается в подобие вечной тишины, которой не суждено быть прерванной. На Рождество они выпивают бокал шампанского, Сэм играет пару произведений на виолончели. Ни Санта, ни предновогоднее волшебство, ни чувства не приходят. Вряд ли их можно назвать друзьями. Ведь они не знают друг о друге ничего: когда у кого день рождения, какой у кого любимый цвет, сорт вина или любимое блюдо.       Музыка эхом возвращается к музыканту из соседних комнат, и он невольно улыбается — он забыл, когда улыбался последний раз у кого-то на глазах. И разговаривал с кем-то. Забыл, словно амнезия.

***

      – Когда ты приедешь?       – Я не знаю. Никогда.       – Сэм.       Парень вздыхает и поправляет очки.       – Когда папе станет лучше.       – Сэм…       – Пока, Джон.       Он разворачивается и идёт в противоположную сторону, на посадку, с сумкой и виолончелью, взваленной на спине. Они, как две параллельные вселенные, не пересекаются. Сколько не пытались. Аксиому невозможно нарушить и преломить истинный исход событий.       «Всё, что я помню, — это как я играл на виолончели, пока он был на работе. Я разучивал сложнейшие произведения, забывая о еде и сне иногда сутками. Однажды я забыл его имя. Но помнил наизусть все „Времена года“. До единой нотки. И помнил, как я играл их. Его же имя я вспоминаю до сих пор с трудом», — самолёт неторопливо и размеренно взлетает, отрывая омегу от земли вместе ещё с почти тремя сотнями людей. В иллюминаторе из-за густого утреннего тумана ничего не видно. Лондон остался там, забирая с плохой погодой все воспоминания о себе и оставляя их там, внизу.       „Прошло полтора года, но мы не праздновали его дня рождения. Я помню цвет его глаз. Изумрудный. А голос – нет. Не знаю, тёплый ли он. Или, наоборот, грубый. Кажется, на прошлой неделе у него порвалась струна“, — Джонатан ехал на работу и, нахмурившись, рассуждал в мыслях. Оставался по-прежнему сосредоточенным и собранным. Ему позвонил начальник, и он быстро ответил.       Парень сидел на холодном полу, облокотившись о не менее холодную стену, и шептал молитвы Богоматери, параллельно усмехаясь от чего-то.       – Молодой человек, идите домой, — врач встал напротив него и проговорил довольно небрежно.       – У меня его нет.       – Ах, Вы сын того больного раком, который скончался на прошлой неделе?       – Так заметно?       Два дня у постели умирающего родителя пролетели слишком быстро. Тишина ещё никогда не была такой быстро проходимой. Будто щелчок пальцев, и любимый отец лежит в холодной земле под толщей грунта и ледяного снега. Это должно было когда-то случиться. Но не за эти два дня.       Сэм понимал, что ему просто не к кому идти. Его нигде не ждут и не любят. Без высшего образования, только закончивший экстерном колледж, — кому он такой нужен? Он не видел разницы между двумя странами и континентами — всюду было холодно, одиноко и серо. Его не интересовали памятники и музеи, если не с кем было по ним ходить.       Последние вздохи и снова гробовое молчание.

***

      – Не думал, что ты предупредишь о прилёте, — удивлённо говорил в телефонную трубку Джонатан, выхаживая по залу ожидания в аэропорту. – Сэм? Эй, ты меня слышишь?       Он чуть было не выронил из рук телефон, когда увидел Саммуэля, бегущего с сумкой к нему навстречу. А в глазах — слёзы.       Парень, кинув багаж с тупым грохотом на пол, бросился на шею альфе, обнимая и рыдая, при этом шепча что-то невнятное. Кто-то из зевак охнул и подивился, вероятно, ожидаемой встрече. Вот только Джон стоял в полном ступоре, машинально прижимая к себе рыдающего Сэма. Он не мог понять, почему мальчишка ведёт себя именно так и впервые что-то говорит, а не молчит, смотря своими изумрудными глазами.       – Папа… Он умер… А потом… Дома никого… — задыхаясь, сильнее прижимался к альфе омега.       Впервые его кто-то где-то встретил. А, может, ждал. Впервые было к кому вернуться. Раньше он считал Джона только спонсором лечения отца. А себя разменной монетой. Теперь же менять не на что.       Пылкие поцелуи, несдержанные стоны и несказанные слова.       – Дети тоже по договорённости?       – Исключительно по воле случая.       Последнее, что он помнит перед падением в бездну, — это ощущаемая спиной прохлада простыней.