Человеческое не чуждо

- Не могу ничего делать, - с порога выдал Ривай, по привычке без стука распахнув дверь в командорский кабинет. Ирвин оторвал глаза от бумаг, которые подписывал вот уже несколько часов кряду, приглашающе махнул рукой на стоящий рядом диван и без слов отложил перо в сторону, приготовившись помочь советом или делом, если, конечно, попросят. На Ривая редко находили порывы поделиться личным, потому отталкивать его в такие моменты было опасно - пока доверяет, пока хочет рассказывать, пускай. Никто от этой искренности не проиграет. Ирвину нравилось думать, что он для Ривая особенный, потому что Ривай для него таковым был, только признаваться вслух об этом казалось лишним. Вроде как все догадываются, сам особенный - тем более, так зачем еще словами подтверждать. Медленными движениями Ривай закрыл дверь, сдвинул щеколду и развернулся, обхватив себя руками за локти. - Заебал этот холод, осень только началась, а уже погода дерьмовая, - со вздохом сказал он и направился вперед; не сел, как предлагал Ирвин, на диван, а приблизился к столу. - Берусь за что-то, и все из рук валится, хоть ляг и лежи. - Не беда, может, действительно стоит прилечь? - Не хочу я лежать. Ирвин отодвинулся на стуле, поймал Ривая за предплечье, потянул на себя, заставляя обойти стол, потом взял его замерзшие ладони в свои, горячие, и принялся растирать пальцы. Спрашивать, холодно ли, не стал - видно что холодно, по бледной коже и сизо-синим ногтям. Ривай никогда не любил заморозки, вечно ноги да руки как ледышки, впору кутать в одеяла и сажать перед непотухающим камином на всю зиму. Болел еще часто, если подморозится, только в курсе было человека три от силы. Он и с температурой гонял солдат если возникла необходимость; говорил тише и спал дольше - внешне разница существовала лишь в этом. - И настроение такое, знаешь, кажется, что напиться нужно, но подумаешь об этом, так блевать тянет, - Ривай бросил хмурый взгляд в окно на серое небо, низкое из-за нависающих туч. Руку выдергивать не стал, наоборот, втиснул между теплых ладоней вторую. - К Ханджи пришел, она там зарисовки в книге своей про титанов делает. Не думал, что она рисовать так умеет. Как ты, или даже лучше. Развелось хрéновых художников, что вы такие талантливые в разведке позабывали? - Ханджи петь еще умеет, но никому не рассказывает, - усмехнулся Ирвин, пропустив последнюю фразу мимо ушей, поглаживая большими пальцами тонкие запястья по жилам и сетке голубых вен. - Не говори ей, что я разболтал, злиться будет. - Ладно, - нехотя согласился Ривай, его подмывало спросить, почему будет злиться, это же пустяк, не незнамо какой секрет, но смолчал. Потом при случае спросит, может даже у самой Ханджи, невзначай так, чтобы Ирвина не выдать. - А поработать не хочешь? - в шутку задал вопрос тот, притягивая подойти ближе, поборол слабое сопротивление и заставил усесться на колени, как девицу какую-то. Ривай удобно оперся плечом на широкую грудь, закинул ноги на подлокотник, почти укладываясь у Ирвина на руках, позволил обнять себя, прижать теснее. Поерзал и замер. - Сделал я уже все, отстань со своей писаниной. - Ладно, ладно, - Ирвин мягко улыбнулся, свободной рукой снова сжимая потеплевшие ладони. Он расставил ноги пошире, чтобы Ривай съехал задницей в образовавшееся между ними пространство, прижался щекой к темной макушке и вздохнул. Сидеть вот так было уютно. Ривай в большинстве случаев поступал как ему хочется, и, конечно, иногда ему тоже хотелось ласки и банальных прикосновений. Раньше он стеснялся порывов, приходилось через силу обнимать, гладить. Ирвин по себе знал: каким бы сильным на вид человек не был, тепло ему всё равно нужно. Потом все поменялось как-то само собой. Ривай начал говорить, а чаще, как сейчас, делать, что хочет: трогать, целовать, иногда отказывать. Это изменение заметно облегчило их отношения, Ирвин теперь был уверен, что нет никаких подводных камней, на которые сдуру и по незнанию можно напороться. - Уберись где-нибудь, - осторожно предложил он, выбрав из возможных занятий, которыми можно убить время, наиболее подходящий для Ривая. - Не хочется, - вяло протянул тот, самостоятельно сжимая ладонями крупную ладонь, обводя подушечками сначала костяшки, затем фаланги. Проглотив удивленный смешок, Ирвин расслабил пальцы и прикрыл глаза. - Если все сделано, вздремни немного, - он знал, что этот вариант будет отвергнут без рассмотрения, но попытаться стоило. Какими бы склоняющими к дреме не были погода или обстоятельства, за все долгие годы знакомства Ривай ни разу не сгибался к подушке под гнетом усталости. Удивительный человек. - Вот еще, - предсказуемо буркнул он, качнул ногами и слабо подергал командорский медальон, оттирая невидимые глазу пятна. Ирвин задумчиво помолчал, идеи не шли в голову. Такие очевидные, как тренировки на УПМ, с лошадьми или отрядом озвучивать было глупо - Ривай наверняка об этом думал сам, да и погода не располагала. Можно предложить помывку, но для бани слишком рано, до вечера еще добрых пять часов, раньше времени растапливать парные никто не будет даже для капрала, а в холодном плескаться - удовольствие сомнительное. - Любовью хочешь заняться? - интимно понизив голос наконец спросил Ирвин, положив раскрытую ладонь на живот, на складки рубашки, ощущая сквозь ткань теплую кожу и упругие мышцы. Обычно на секс отводилось время ночью или по острому желанию, но сейчас работы было не так много, все отчеты дописаны, расчеты рассчитаны, поэтому выделить час или даже два на себя не составило бы труда. Ривай потерся затылком о плечо, задрал подбородок вверх, чтобы посмотреть на Ирвина. - Можно. Потом. Ближе к вечеру, - обрывками, делая между словами перерывы, медленно сказал он. - Сейчас неохота. У тебя есть время побездельничать или я тебя отвлекаю? - Есть, - просто кивнул Ирвин и, наклонившись, коротко поцеловал его в губы, не углубляясь, погладил вверх по груди, убрав из движений намек на большее. - И у меня появилась идея, как поднять тебе настроение. - И как же? - Закрой глаза и держись за меня, - с заговорщицкой улыбкой прошептал Ирвин. Ривай нахмурился, на всякий случай вцепившись покрепче в лежащую на животе руку, чтобы не дать просунуть ее под колени и поднять себя. - Не вздумай меня таскать, - строго, без капли веселья предупредил он. - Не буду. Но глаза всё равно закрой. После того, как просьба Иривна была выполнена, он наклонился вперед, потянувшись к нижнему ящику стола, немного покопавшись, выудил оттуда небольшой бумажный сверток и вернулся в первоначальное положение. Ривай все это время шумно дышал на ухо, но глаз не открывал, как обещал, а дожидался пока ему разрешат это сделать. Взгляд сразу же споткнулся о перевязанный красной тонкой лентой сверток из плотной розовой бумаги, лежащий на животе вместо руки Ирвина. Попытавшись прикинуть, чем это может быть, он нахмурился: неужто какой-то подарок, оформленный пятнадцатилетней девочкой? - Это что? - напряженно спросил он и даже посмотрел вверх, чтобы увидеть чужое лицо. Ирвин расплылся в улыбке. - Шоколад. Подарили в последней поездке в Шину, забывал рассказать. Теперь все встало на свои места. Ирвину нередко вручали дорогие и бесполезные мелочи, вроде непортящихся деликатесов, алкоголя, безделушек. Некоторые особенно настойчивые и бесстрашные дамы доходили до туалетной воды, надеясь таким образом снискать интерес командора. - Опять твои богатенькие бабы, - на выдохе констатировал Ривай и повертел в руках сверток, который по весу тянул грамм на двести пятьдесят-триста, а, значит, по стоимости равнялся килограммам восьми-десяти мяса. Настроение и правда поднялось, хорошие сладости можно было раздобыть только в столице, шоколад - вообще не в каждой лавке. В такие моменты Ривай был даже благодарен женщинам, которые пытались всеми доступными способами затащить командора разведки в свою постель - от них был хоть и символический, но толк. - Они не мои. - Ну конечно. Если за тобой бегают, значит, твои, - Ривай криво усмехнулся и с укором ткнул короткой стороной прямоугольного свертка Ирвину в грудь. - Будь мужчиной, в конце концов, возьми на себя ответственность. Ирвин коротко хохотнул, зарылся носом в темные волосы, медленно втягивая приятный запах. - Открывай давай, - фыркнул он, поглаживая свободной рукой острые колени. Ривай, не споря, зашуршал оберткой, отбросил ленту на стол, слабо ерзая, сделал еще какие-то неведомые движения руками и головой. Ирвин не видел, какие именно, его совершенно устраивало незнание, пока с его колен не пытаются слезть. - Может я чая принесу, по-человечески поедим? - через минуту тишины спросил Ривай. - И нож нужен, тут брусок резать придется, кусать я не хочу. Ирвин поднял голову, посмотрел на темно-коричневый прямоугольник шоколада, лежащий в центре розовой оберточной бумаги, и отстраненно пожал плечами. - Если хочешь. - Хочу, - твердо заявил Ривай, безжалостно сминая бумагу вокруг шоколада, и перекинул получившийся комок на стол, вслед за лентой. - Согреюсь хоть. - Я тебя, выходит, не согрел? - вопросительно подняв брови, улыбнулся Ирвин и крепко взялся за ногу, не позволяя спустить ее на пол. Второй раз затащить Ривая посидеть на коленях могло не удаться. Сдавать позицию без самого крошечного сопротивления было бы жалко - всё же не каждый день тот разрешал себе - да и Ирвину - такие вольности. Очень, очень зря, на самом деле. - Сказал же, вечером согреешь, чего как маленький? - почти добродушно цыкнул Ривай, закатив глаза, вытерпел еще один быстрый поцелуй в щеку и отцепил наконец от бедра чужую ладонь. - Сиди тут, вернусь минут через пятнадцать. - Так точно, капрал, - шепнул на ухо Ирвин и отпустил, позволяя подняться, провел напоследок руками вниз по спине до самых ягодиц под видом одёргивания формы, увернулся от легкого шлепка по пальцам и откинулся в кресло, пристально следя за каждым выверенным движением. Только проводив до дверей прямой разворот плеч, он полез в нижний ящик вытаскивать прилагающуюся к шоколаду записку, без сожаления измял непрочитанный картонный квадрат из дорогой бумаги в кулаке и выбросил в корзину. Видеть эти письмена Риваю совсем не обязательно. Всё равно столичным леди не светило ничего, кроме многообещающих взглядов и галантных комплиментов - зачем лишний раз мозолить глаза? Каким бы холодным он не казался на первый взгляд, Ирвин знал, какое горячее у него может быть сердце, и предпочитал разжигать в нем огонь совершенно другими способами.