million little pieces

Зачем я ударил тебя? Мне продолжают задавать этот вопрос, а растоптанный, уничтоженный твоими играми мозг, каждый раз генерирует новый ответ. Пытается придумать причину и оправдать то, что позволил мне сорваться, позволил разрушить то последнее, что еще связывало наши с тобой жизни. Я старательно убеждаю себя, что ты был слишком безумен, чтобы заметить этот жест, но кого я пытаюсь обмануть? Боль и презрение, что заполнили твою душу, вылились в желчную тираду, отчаянный плевок мне в лицо. И сейчас те твои слова гремят в пустой черепной коробке. Они, кажется, никогда не затихнут. Я не допущу. Мог бы похоронить их в памяти, с помощью психологов убрать поглубже и никогда туда не соваться, обходить стороной неловкие вопросы, скользкие темы и осуждающие взгляды. Но я упорно продолжаю перебирать оставшиеся от тебя слова, подобные миллиону самых острых осколков, вертеть их в руках, не обращая внимания на боль, что они причиняют. Так я никогда не забуду, что во всем случившемся виноват этот белобрысый жалкий трус, смотрящий на меня из зеркала каждый день. Лето. Почти десять лет назад. За несколько дней до каникул. Ты никому не сказал, почему избил мальчика из параллельного класса: во время дневной прогулки ты опрокинул его на игровой площадке и Томми сильно приложился затылком об асфальт. Он кричал и плакал, пока ты бил его по лицу. «Томми плохой» — повторял ты, как заезженная пластинка, а после убежал за школу, к сараю трудовика, где учителя еще несколько часов не могли тебя найти. Тогда ты первый раз попал на сеанс к мозгоправу: это было приемлемой, по мнению Боба и Мелинды, альтернативой исключению из школы, которого так хотели родители Томаса. Ты никому ничего не сказал, хотя виноват во всем был я. Не нарочно, просто так вышло. Разозлился и в сердцах крикнул, что с ним играть интереснее, чем с тобой. Я никогда так не считал, но одиннадцатилетний ты очень испугался, что я стану все выходные проводить на другом конце города, а не в скучной гостиной, уставленной наградами мистера Вашингтона, где и дышать-то нужно было осторожно. Я и подумать не мог, что начну самую страшную главу в твоей жизни, но в итоге практически развернул красную ковровую дорожку в твое безумие, спровоцировав первый приступ ненависти. Ненависти к окружающим и к самому себе. Снежный ком все эти годы рос и становился быстрее, уничтожая всех и все на своем пути. И кто ему помогал? Каждый раз, когда тебе выдавали очередной список лекарств и график встреч со «специалистом», хотелось валяться у тебя в ногах и просить прощения, молить о нем. Потому что всегда виной этих приступов были либо мои слова, либо мое молчание. И чтобы не сделать еще хуже я бросал тебя и запирался в ванной комнате. Прижимаясь к холодному кафелю щекой, повторял, что все в порядке и тебе станет легче. Прости, Джош, я искренне в это верил. К тому же, ты улыбался, повторял, что это пустяки, что лекарства помогают. Дарил мне самую светлую улыбку, на которую только может быть способен человек. Но я не мог принять ее. Слишком боялся. Боялся родителей. Друзей. И тебя. Больше всего — тебя. Внутреннее солнце Джошуа ослепляло, и я решил погасить его. Было не сложно: просто оттолкнуть тебя и вновь запереться в своей ванной, а таблетки и специалисты верно делали свое дело. Вечером, когда пропали Ханна и Бэт, я лежал на поверхности стола и щурился от отражающегося в гранях стакана света. Твоего света. Так проще было находиться рядом — я переставал бояться сделать или сказать что-то, что опять может привести тебя в кабинет к ненавистным докторам. Смешно, правда? Хотел как лучше, а вышло хуже, чем обычно. Я снова исчез, спрятался, оставил тебя и только месяц спустя, в марте, Сэм напомнила о том, каким ничтожеством я был. Почти истеричный стук в дверь на рассвете, кулаки ударяющиеся о мою грудь. «Он пытался покончить с собой.» Никогда раньше не видел ее такой. Знаешь, все должно было быть наоборот: Саманта должна причинять тебе душевную боль, а я — помогать залечивать раны. Но судьба распорядилась нашими чувствами с точностью до наоборот. Если бы только Сэм умела ненавидеть…, но нет, она слишком сильно любила тебя. «Или будь с Джошуа, или исчезни из его жизни.» Я был благодарен, когда она врезала мне по лицу и отправила к тебе. Но лишь до момента, как увидел искусственный холодный свет. Тот же Джошуа, те же руки и голос. Все, кроме улыбки. Старые демоны и новый ты, созданный мной. Зачем я ударил тебя? Хотел выбить безумие из твоих глаз? Зажечь солнце? Возможно. А еще я испугался того, что сделал. Все, что казалось пустяками на протяжении почти десяти лет, вдруг предстало в ином свете. Год за годом я неосознанно делал подкоп и долбил стены, и сейчас все обрушилось. С жутким грохотом твоя жизнь разлетелась на миллион осколков и упала к моим ногам. Тепло сменилось разрезающим ладони холодом. Каждый из вариантов, что предлагала Сэм, мог бы спасти тебя. Но я предпочел не выбирать. Остаться посередине. Спрятаться в ванной, где искусственного света ровно столько, чтобы я мог видеть в отражении свое лицо и помнить.