Чертоги Памяти Бессмертной

- Тебе холодно? – было первое, что я услышал. - Да так, не очень. Зябко повожу плечами. А холод уже под кожей. Казалось, выдохну – и с уст сорвется облачко пара. Но где я? Обвожу глазами обступивших меня. У них у всех красивые лица, заостренные уши. Альвы? - Кто вы? – взволнованный шепот окутывает меня плотным коконом. Они смотрят на меня со страхом. – Кто вы? – повторяю вопрос, а горло будто песком забито. На краю сознания слышу чей-то голос. Какая-то женщина с рыданием бросается мне на грудь. У неё горячие волосы. Горячие. Как кровь, запекшаяся на моих пальцах. А они порезаны – ровно, глубоко. Они бросают на меня обеспокоенные взгляды. - Ты хоть что-нибудь помнишь? - Конечно. Я помню свою жизнь. Я помню… я пел все время. На дождливых улицах, в метро, в университете, где я преподавал, за городом… Я пел, и музыка моя летела за мною следом, как призрак. Но почему призрак? Я до сих пор не знаю ответа на этот вопрос. - Макалаурэ… - Кано... Они кличут меня наперебой, странными, разными именами. Кано? Маглор? Это я? - Вы ошибаетесь, - я недовольно хмурюсь и наконец-то поднимаюсь на ноги. Добавляю, значительно тверже: - ошибаетесь. Меня по-другому зовут. - А как тогда? – спрашивает любопытно один, с длинными серебристыми волосами. С ним рядом стоит огромная собака, похожая на алабая, только вот морда другая. - Не помню. Это тоже, как снег на голову. Только что я помнил свое имя! Вот оно, вот оно… Ускользает… Тяну руки в пространство, словно надеюсь, что схвачу его. Нервно усмехаюсь и качаю головой. Волосы спадают мне на лицо, привычно отгораживая от большого скопления людей. - Ты ничего не чувствуешь? – продолжает допытываться серебряноволосый. Рыжеволосая женщина у меня на руках обмякла. Качаю головой. А что я должен чувствовать? Лишь дикая слабость во всем теле, и ужасающая пустота. Меня колотит, уши закладывают. Волнами на меня накатывают воспоминания: я ведь утопился. - Я в Раю?.. Ответа я уже не слышал. *** - Хочешь, покажу тебе фокус? - Ну? Это меня всегда смешит. Женщина думает, что стоит ей расстегнуть три верхних пуговицы, и я буду лежать у её ног. Пусть я и люблю брюнеток – белокожих, нежных, длинноволосых. Они мне нравятся, привлекают, но все равно… какая-то невидимая сила отталкивает меня. Как она же и отталкивает от меня собак. Ума не приложу, ведь собаки – не кошки. И все равно они меня ненавидят. За что? Неожиданная злость накатывает на меня, и я судорожно сжимаю в руках какую-то фигурку. Она трескается с тихим, рокочущим звуком. Где-то я его уже слышал. - Уходи. Ты мне не интересна. Хлопаю дверью и ухожу наверх, чтобы не мешать своему другу работать. Его мастерская находится по соседству с кухней, и оттуда доносится вечный лязг и скрежет. Я не люблю такое… работу с металлами, в смысле. Это уже как-то устарело в наше время, и руки у меня к этому не лежат. Да и… В общем, неважно. Но все равно рядом с мастерской Криса я ощущаю себя дома. Улыбаюсь, сажусь на лестнице. Отсюда открывается замечательный вид на вечно закрытую дверь. Складываю руки в замок, верчу большими пальцами. Странно так, спокойно. Сегодня мне снились лошади. *** Никогда не любил этих людей. И тех тоже! Эти зовут себя моими родителями, те – родственниками. Они смеялись, когда я в детстве говорил им, что боюсь темноты! Очень боюсь… И до сих пор. Когда я ложусь спать в своей пустой съемной квартире, я везде включаю свет. Я экономлю на еде, одежде, учебе (учусь на заочке), но никогда – на свете. Никогда. *** Сегодня я купил красивую лампу. Вообще, я не люблю покупать лишние вещи, уставлять всякими безделицами полки, и любоваться ими часами, но эта лампа… Она заставила меня. Там вставляется ровно три фонарика самой обычной формы, они укрываются небольшими насадками, а затем излучают совсем волшебный свет… Белый, звездный, мягкий. Я знаю, что буду делать этой ночью. Я выйду на террасу и, укрывшись пледом, буду смотреть на звёзды. К черту работу. Сегодня я хочу быть свободным. *** Сегодня Адам опять поджег мусорный бак в школьном туалете. Если так и дальше пойдет, мне придется идти к директору. Предать брата. Я и Адам – неблагополучные дети. Нас забрали из детдома. Но потом снова отдали, только спустя семь лет, когда Адам начал проявлять интерес к пиротехнике. Тогда он поджег ёлку на Рождество. А приёмные родители, в частности – отец, приняли решение отдать нас обратно. Адам счел это слишком жестоким. Как, впрочем, и я. Я тогда решил запустить петарду им в окно (по подсказке Адама), впервые сбежав из детдома, но обжег себе руку. Мне было больно, и очень-очень страшно. Вся жизнь пронеслась у меня перед глазами. Не моя. Другая жизнь. *** Куруфин был совсем на себя не похож – Нэрданель бы и не узнала сына, если бы Тьелпе не кинулся через всю улицу наперерез этому уставшему эльфу. Средний сын отказывался от еды, от сна, от разговоров. Качал головой, и все твердил: «Колин, я должен предупредить Колина». Нэрданель в растерянности посмотрела на внука. Тот ответил тем же. А Куруфин все твердил: «Колин, Колин – он же не знает, он погибнет». Позже ей удалось разузнать, что некий Колин – друг её сына, с которым он делил жилье с самого окончания у-ни-вер-си-те-та. А предупредить его надо было потому, что он, Куруфин, ввязался в какие-то неприятности. А Колин мог пострадать. Эсте обнаружила у Куруфина в боку кругообразный шрам – точно маленькая вмятинка, на месте почти зажившего шрама от меча. Прикосновение к этой вмятинке причиняло феанариону невыносимую боль. Он вырывался из рук валиэ, лихорадочно шептал: «Колин, Колин… Они убьют его, он не знает, это всё я виноват». Нэрданель плакала – обессиленно, дрожа всем телом, медленно проваливаясь в темноту. Зачем, зачем Феанаро увел их тогда? Почему она тогда осталась? Раны Валинора – ничто по сравнению с ранами её сына. *** - Ты вспомнил что-нибудь? Я помню воду, я помню музыку, которая окутывала меня, сжимала легкие ледяными, когтистыми пальцами. Я помню жуткую, нестерпимую боль от жжения в руке, солёную воду в горле. Но этого не было… Не тогда. Не в моей жизни. Серебряноволосый парень с собакой смотрит на меня сочувствующе, с пониманием. - Ты знаешь меня? Качаю головой. - Знаешь… - шепчет он. И мне хочется ему верить. - Узнаешь. Я помню, я учил одно стихотворение. Или преподавал… Там была фраза: «Не гасни, уходя во мрак ночной. Встань против тьмы, сдавившей свет земной» Не гасни. Не уходи. Гори. - Горят! Пусть горят! – эхом отзывается в памяти. Я вижу белые силуэты. Они поют – по-лебединому, тонко, хрипло и жалобно. Поют, а вместе с ними пою я. И горло мое горит. Я вновь чувствую тупую боль в животе, холод облепляющих меня водорослей, что утягивают меня на дно… А еще – удавку на шее, жжение в руке, пронизывающий сердце холод. Сколько раз я умирал? Откуда я пришел? И куда, в конце-концов, я попал… Меня здесь ждали. Тот, что с собакой, печально усмехается, произносит одними губами по-английски: «You are home». *** Я, казалось, никогда не боялся смерти. Я даже однажды видел ее лицо. Но когда – хоть убей, не помню. Ха, каламбур. Крис бы посмеялся. Дуло пистолета вжимается в висок. Мне что-то говорят. Но я не слышу. Я вижу перед собой лицо – до боли знакомое, окровавленное, укрытое тонким испачканным полотном. Темные волосы. Я знаю его. Я… люблю его. Это очень родной мне…человек? Заостренные уши. Это последнее, что я вижу перед смертью. *** Однажды ко мне в дом прокрался вор. Ума не приложу, как это произошло – я всегда начеку. Эта непонятная паранойя, у меня с рождения. Еще в детстве я таскал свои вещи под кровать, в нишу под старыми досками, и прятал их. В особенности я любил округлые белые вещицы. Неважно что это было – камешки, пластмассовые кругляши, ластики, мячики. А еще лампочки. Много-много еще не перегоревших, стеклянных лампочек. Я очень боялся, что у меня их отберут. И родители, зная это, не трогали их. Со временем я смирился с мыслью, что мои лампочки никому не нужны. Но какая-то тревога посетила меня в тот раз. А что, если вор пришел не за деньгами, а за моей новой лампой? Смутно знакомое чувство ущипнуло сердце. Неприятный холодок. А этим утром у меня разбился друг. Ехал на большой скорости. Он верил, что сможет перелететь недостроенный мост. На спор. Безумный храбрец. И я, кажется, напился. Да, я напился. В голове плывет. В квартире слышны шаги. И эти шаги – не мои. «Не вор. Убийца», - мелькает в голове во время выстрела. Я вижу короткую вспышку огня. Не вспышку – море. Море огня. Я помню это. Мне страшно. *** Когда Нэрданель в следующий раз пришла в Лориэн, там она нашла уже троих. Амраса с обожженной рукой и баюкающего его Амрода. Амрас плакал и что-то лепетал. Когда их взгляды встретились, Нэрданель тоже расплакалась, чувствуя, что теряет сознание. Карантир за долгие три года так и не смог оправиться. Он по-прежнему боится темноты. Тем утром Валар рассказали, чем платили её сыновья за Клятву. Она видела, снова видела, как умирают её сыновья. Как мелькает короткая вспышка перед лицом расслабленного Майтимо – слишком быстро, чтобы её милый мальчик смог осознать… Как душат Макалаурэ, а затем несколько раз бьют ножом в живот, чтобы отобрать жалкие гроши, что он нес в своей сумке с тетрадями. Она уже видела, как он тонул у берега Эндорэ. Видеть смерть Келегорма уже выше её сил. Он улыбался. *** Он чувствовал холод. А еще тоску, с толикой зависти. Его сыновья были снова живыми. Снова – и сотни, тысячи раз, шаг за шагом приближаясь к той точке верного пути, с которого сошли когда-то. Жизнь за жизнью, страдания, горе, радости, боль. Они чувствовали все это, познавали радости плоти, шли дальше. Гибли молодыми, да – на рассвете своих человеческих сил – эльфийская фэа сжигала смертную плоть слишком быстро. Келегорм – добрый мальчик. Он спасся в последнюю секунду своей тринадцатой жизни. Понял, вспомнил – и принял это с неожиданной легкостью. Амроду и Амрасу еще предстоит долгий путь исцеления. Страдания Амраса в первой, еще эльфийской жизни отбросили долгую тень на жизнь обоих братьев на все последующие. Они уже дошли до головы. Амрод обезумел. Он видел слишком много огня. Валар разрешили исцелить лишь одного из возвратившихся. Остальные пройдут весь свой путь боли и страданий самостоятельно. Но кого? Курьо, любимого сына, Амрода, которого он самолично сжег, или Амраса? Если бы у него было сердце, он бы вырвал его из груди и раздавил бы в ладони. Но сердца не было. Был лишь огонь. Он сам был огнем. Той вспышкой, что бросила предсмертную тень на измученное лицо Майтимо и стрелой пронзила лоб Тьелкормо. Тем самым адским пламенем, шутихой, искалечившей Амраса и тем факелом, брошенным на борт корабля. Тем самым отблеском, искрой, зароненной в детскую душу Атаринке. Атаринке. Будь проклято это имя. Макалаурэ. Его поглотила вода. - Ты помнишь меня, сын? – немо кричит он из Чертогов, глядя на гобелен, где выткано белое, опустошенное лицо второго сына. Нэрданель бережно сжимает ледяные ладони Кано в своих, теплых и мягких. Заглядывает ему в лицо доверчиво, наивно, как может лишь обезумевшая от горя мать, для которой остается лишь одно – слепо верить. Феанаро замер, настороженно следя за рукой Вайрэ, чинно прокладывающей стежки. Если бы у него было сердце, оно бы перестало стучать. Феанаро внезапно чувствует, что задыхается, захлебывается собственным пламенем. Он склоняет голову и не видит, как беззвучно всколыхнулись губы Макалаурэ.