За закатом рассвет

Оставьте, о оставьте мне мои печали; Здесь я останусь блекнуть до конца, Пока не стану духом одичалым, Вне этой формы тленного венца. Потом, по лесу странствуя печально, Возможно, кто-нибудь в нехоженом бору Сквозь тьму увидит тень мою случайно, И голос мой услышит на ветру.*

      Лёгкие клубы пыли взлетают от дуновения ветра и снова оседают. Так продолжается тысячи, миллионы раз — этому нет конца, кажется, как и моему существованию. Не жизнь — существование. Каждый день повторяется, вновь и вновь окуная меня в небытие, вокруг одна бессмыслица, да и только.       Мой старый свитер уже не спасает от зимних холодов, добравшихся и до самых окраин. Да и сейчас холода кажутся мне неким спасением — продолжаю делать хоть что-нибудь, лишь бы не замерзнуть. Я не должна умереть. Такую фразу я повторяю себе постоянно — толку от этого мало. Я не хочу больше жить, но должна продолжать бороться. «Ради сестры», — шепчет мне что-то внутри. И я соглашаюсь.       — Ради Прим, — бормочу я себе под нос и прикрываю окно, кем открытое — непонятно.       Руки тянутся к дверце холодильника, пустующего уже очень давно, и сейчас в нём снова ничего нет. Моё единственное пропитание — то, что приносит Сальная Сэй, а этого мне было предостаточно. Раньше было предостаточно. Сейчас же я думаю о том, насколько я стала бесполезной. Охота уже давно не радует меня, а лес лишь пробуждает во мне, казалось бы, совсем далёкие воспоминания, что отбивает желание напрочь.       — Постарайся выжить, — снова и снова слышу я голос Примроуз, непривычно громкий и живой, что одёргиваю себя от того, чтобы обернуться.       «Её там нет, Китнисс». Дрожащими руками я хватаю со стола первый попавшийся предмет и кидаю его со всей силой туда, откуда, как мне показалось, я слышала голос. Её голос. Стакан с глухим звоном разбивается о деревянный пол, разгоняя пыль в разные углы кухни. Лоб покрылся испариной, а голова начала ходить кругом от этого голоса, который до сих пор звучит внутри меня. И я снова предаюсь слезам и постигшему меня горю.       — Я больше не могу, — пыль и грязь клубится вокруг меня, когда я опускаюсь на пол.       Так нельзя жить, но я уже привыкла. Со временем это стало обыденностью — чем-то неестественно привычным.       Сальная Сэй так и не зашла сегодня утром ко мне, но я не в обиде. Она не обязана ухаживать за мной, она ничем мне не обязана — это я имею пожизненный долг. Я понимаю, что если она все-таки придёт сегодня ко мне, то лишь покачает головой и молча возьмётся за уборку, в то время как меня будут мучить угрызения совести из-за моей неспособности к чему-либо. Я должна попытаться вернуть себя к жизни или хотя бы уйти от того бренного состояния, что настигло меня год назад.       Единственным спасением сейчас для меня может стать обыкновенная уборка в доме — мелочь, по сравнению с тем, что я могла делать раньше, но этого может быть достаточного хотя бы для моего «пробуждения». В кладовой я нахожу всё необходимое, видимо, оставленное там когда-то матерью. Я усердно протираю каждую вещицу и каждую полочку в доме. Так необходимо, не стоит забывать о том, что я должна жить, причём в достойных условиях. В голове безудержно звучит мягкий голос Примроуз, заставляющий меня содрогаться от неведомых сил. Меня так сильно погладили мысли, что я была уже готова сдаться. Нельзя. Я пообещала ей, я должна хотя бы это сделать для неё. Хотя бы попытаться начать жить. Я лишь молюсь, чтобы эта пытка перестала быть такой жестокой, и тщательно оттираю деревянные полы от налипшей грязи и осевшей на неё пыли, сжимая в руках найденную в кладовой, намоченную тряпку. Опускаю её в ведро, выжимаю, продолжаю мыть полы, и всё заново. Миллионы раз я повторяю эти действия, будто находясь под действием морфлинга. И я даже на секунду чувствую себя Джоанной, но это ощущение пропадает так же быстро, как и появилось.       Усталость настигает меня очень быстро, ведь последние несколько месяцев я не делала совершенно ничего. Сейчас я даже не знаю — месяцы это были или годы, но мир утверждает, что прошли лишь жалкие месяцы. Я помню, как однажды гуляла в лесу. И также помню, как хотела поскорее оттуда убраться. Кажется, это было через пару недель после моего возвращения в Двенадцатый — очень давно. После этого я была там ещё пару раз — охота не помогла мне хоть на секунду забыться, а лишь упорно внушала мне мою бесполезность и нецелесообразность. Наверное, я сделала ошибку, когда приказала себе больше не пытаться сделать хоть что-нибудь, чтобы жить дальше. Тогда я думала лишь о том, что мне не вернуть её и его. И отчасти это оказалось правдой. Вот, только он вернулся сам.       Мы начали сближаться быстрее, чем планета успевала сделать круг, а потом и другой. Быстро, будто спешили, непонятно только — куда. Все вокруг стали тревожиться: «Совсем дети, куда же так спешат?» Да только нас это не волновало, пламя поглотило наши сердца, и мы перестали отдавать себе, а уж тем более другим, отчёт. Стремительно развивающиеся отношения, как в миг зажжённая спичка, только они продолжали гореть, в отличие от давно уже затухшей спички…       — Ты мне так необходим, — шепчу я, склоняя голову к ладоням, но приказываю себе не плакать.       Я снова сижу на своём подоконнике, безмолвно смотря в даль и вспоминая былые времена. Кажется, я больше похожу на угасающую, уходящую из жизни старушку, чем на саму себя — мне всего двадцать, а я уже мысленно похоронила себя. За окном ровным счётом ничего не происходит, всё, как и всегда, обыкновенно. Люди, проходящие между ровным рядом домов, не оглядываясь, спешат по своим делам, изредка приветствуя друг друга. Так происходит каждый день, каждый час — это называется обыденностью. Я же сижу в полной тишине — толстое стекло совершенно не пропускает звуков, и мне приходит раз за разом открывать окно, чтобы слушать щебетания птиц, полюбившиеся мной совершенно недавно.       Сальная Сэй приходит лишь после захода солнца, принося мне еды. Она раскладывает по тарелкам, ставит на стол и дожидается, пока я всё не съем, чтобы потом вымыть посуду и со спокойной душой уйти прочь до завтрашнего дня. И всё по новой.       — Ты прибралась? В доме ни пылинки, Китнисс, — даже не могу распознать с какими чувствами она произносит это, не видя её лица; до этого она даже не пыталась начать разговор со мной, а торопливо мыла посуду.       — Да, у меня очень много свободного времени, — я вздыхаю, замечая, как Сэй кивает, но не отвлекается от своего занятия. — Я смогу о себе позаботиться, ты можешь больше не приходить, — прикрываю глаза, заслышав тихий всхлип и огорченный вздох женщины. — Правда, — пытаюсь доказать я ей, не обещая ничего.       — Развейся, милая. Погуляй, сегодня чудесная погода — холода отступают, — она смотрит прямо в мои глаза своими, вокруг которых смешинками залегли глубокие морщины, она улыбается мне будто в благодарность, хотя это я должна её благодарить.       — Не сегодня, — уклончиво отвечаю я, слезая со стула.       — Никогда, — исправляет она меня и тянет свои морщинистую ладошку к моей голове, чтобы погладить. — Ты ещё такая маленькая, — я поддаюсь порыву и обнимаю её, вдыхая аромат благородной старости — её запах, ставший мне таким родным.       Так мы и стоим, обнявшись, безмолвно отдаваясь захлестнувшим эмоциям. Она нежно гладит меня по голове, стоически выдерживая мои крепкие объятия, ставшие ещё крепче через мгновение. Я отпускаю её, зная, что дома старушку дожидается её внучка, и мне было бы неудобно её задерживать. И она оставляет меня одну, наедине с домом и его призраками. Входная дверь хлопает впуская внутрь вечерний мороз,       — Просыпайся, — шепчу я, проводя пальцами по его светлым кудрям.       Его глаза, щурясь от солнечного света, всё же распахиваются, одаривая меня своей безмятежной голубизной. Он тянется ко мне за поцелуем, снова укладывая на подушки. Я тихо смеюсь, принимая каждый его поцелуй и обнимаю всем телом, соединяя руки и ноги за его сильной спиной.       — Помоги мне проснуться, — в его глазах снова сверкают эти знакомые мне огоньки, когда я касаюсь одной из ладоней его скулы.       Целую его нежнее прежнего, наслаждаясь каждым прикосновением и его запахом…       Закрываю глаза и снова открываю, силясь перестать видеть его силуэт перед собой. Быстро моргаю, ожидая, когда галлюцинации покинут мой мозг, одновременно покидая кухню, не желая оставаться здесь больше ни на секунду.       А наверху я снова буду сидеть в собственной кровати, не давая сну захватить меня, чтобы снова не вспоминать былое. «Всё кончено», — буду шептать я целую ночь, пока солнце не поднимется над горизонтом.