За закатом рассвет

Завидую волнам — несущим тебя — Завидую спицам колес. Кривым холмам на твоем пути Завидую до слез. Всем встречным дозволено — только не мне — Взглянуть на тебя невзначай. Так запретен ты для меня — так далек — Словно господний рай! *

      Мы встретились с ним вновь лишь через несколько недель по той причине, что я все это время никого не пускала в дом. Я пыталась забыть все произошедшее, отвлекаясь на готовку и уборку. Снова и снова. Изо дня в день я только и делала, что стояла у плиты или чистила дом. Поначалу это действительно отвлекало ото всех мыслей, а дальше… Меня снова пленили все те чувства, которые я пыталась игнорировать. Они вспыхнули во мне с такой силой, что последнее время, пока я ещё оставалась одна, стало для меня самым тяжёлым.       Примроуз приходит ко мне. Сон это или галлюцинации — не знаю. Но я чувствую её присутствие и поддержку, оттого ещё сильнее поддаюсь чувствам. Она умерла на моих глазах, и я буду до конца своих дней помнить, какую цену мне пришлось заплатить, чтобы Капитолий пал. Я поняла, что мне этого не забыть. Как не забыть и того, что случилось с Питом. И все попытки сделать это были такими жалкими и бессмысленными, что меня, наверное, уже возненавидели все, кто до этого общался со мной. Да я и сама уже проклинаю себя за бездарно потраченное время и за всю свою жизнь.       — Прости меня, прости, если сможешь, — беззвучно шепчу я, вымаливая прощения.       Хеймитч пришёл без приглашения, видимо, нашёл ключ от дома, оставленный мною очень давно в небольшой щели между кирпичами.       Я смотрю на то, как Хеймитч заваривает нам чай, а потом двигает кружку ближе ко мне и садится напротив. Он считает, что помогает мне, проводя со мной так много времени, но на самом деле это лишь усугубляет ситуацию. Мысли о Пите всегда появляются в моей голове, стоит мне завидеть на горизонте Хеймитча. Он заменил мне и моему мальчику с хлебом отца, помог нам выжить, спас нас обоих, но не в этот раз.       Он смотрит на меня с неким укором, допивая свой неостывший чай и съедая несколько печений, принесённых Сальной Сэй. Я сижу напротив, не притрагиваясь больше ни к чему. Мой взгляд перемешается по стене и цепляется за окно, в котором виднеется дом Пита и лес позади. Над нашими домами по-прежнему кружит снег, словно и не проходило того времени, за которое я практически стала отшельником.       — Это конец, Хеймитч, — говорю я, а потом захожусь в кашле. И мне приходится выпить почти половину тёмной жидкости, чтобы прийти в норму.       Мои щёки начинают пылать, когда их обжигают непрошеные слезы. Сейчас я даже не могу вспомнить, когда именно я перестала бороться и верить. Наверное, это происходило постепенно.       — Хочешь выпить, детка?       Потом Хеймитч молча находит пару стаканов в верхнем шкафу, ставит их на стол и щедро наполняет жидкостью из своей фляжки. Некоторое время он ждёт, пока я возьму стакан в руки, но я продолжаю поражённо смотреть на него. В конце концов мужчина смело поднимает свой стакан и опустошает его, закусывая оставшимся печеньем. Он не говорит ни слова, чем ужасно раздражает меня, но спиваться также, как он всю свою жизнь, я не собираюсь. Тяжёлая поступь мужчины раздаётся по всему дому, когда он решает его покинуть, оставляя меня одну наедине с нашим общем горем.       Я вижу, как нелегко приходится Хеймитчу даже спустя столько времени, но и мне не легче. Он заливает своё горе любимым пойлом, которое так и не пришлось мне по душе. Перспектива стать похожей на этого старика меня совершенно не радует, поэтому я продолжаю мучиться, не зная, как пережить то, что произошло. И я бесконечное число раз вспоминаю тот день, когда это произошло.       Пит так был воодушевлен идеей излечить собственный разум, что не упускал ни единой возможности, когда можно было бы выпить это лекарство. Но для меня было странным не это, а то, что за все это время нам ни разу не позвонил доктор Аврелий, будто считал все происходящее вполне нормальным. И я бы очень хотела помешать всему этому, лишь бы спасти своего мальчика с хлебом от этого.       Я помню, какими глазами он смотрел на меня в последний раз — единственной его мыслью было то, что я являюсь врагом. Моё сердце болезненно сжимается, когда в моей голове снова и снова появляется его голос: «Ты — переродок!» Это был самый ужасный приступ, который мне только доводилось видеть. Пит перестал быть самим собой, а все вокруг будто превратилось в адское пламя, в котором я очень долго горела и горю до сих пор, не имея права на смерть.       Сначала его держали в местном госпитале, но потом перевезли в Капитолий, а мне так ни разу и не дали его увидеть. «Это опасно, Китнисс! Он убьёт тебя, как же ты не поймёшь!» — повторяли все люди, которые были свидетелями моих попыток пробраться к нему и хотя бы увидеть. Он приближал свою смерть всякий раз, когда заглатывал эти таблетки, а доктор Аврелий даже не знал о них. Вот, что было самым страшным, — узнать, что мы все ещё можем быть в опасности и находимся под прицелом по сей день.       Позже мне все-таки позвонили из столицы — это был доктор Аврелий. Я почти не слышала ничего из всего того, что он сказал мне. «Мне трудно говорить об этом…», — с прискорбием сказал он, и я даже не положила трубку, а сразу покинула дом и только в лесу дала волю всем своим эмоциям. В дом я не вернулась ни тогда, ни на следующий день — понимала, что не смогу находиться там и не думать о нем, но и в другом месте все мои мысли занимал только Пит. «Я потеряла его, я не смогла защитить его, я потеряла…», — шептала я бессчетное количество раз.       — Китнисс, — я вздрогнула, когда услышала своё имя непривычно громко, но не обернулась.       Я даже не заметила, как вновь оказалась в своём кресле и смотрела вдаль. А все окружение, давно растерявшее свои цвета, превратилось огромную серую массу. Моя голова ужасно пульсировала от моего недоедания. Я действительно умирала и понимала это с каждым днём все чётче и чётче. Принять это — легко, будто это было мне предначертано с самого начала. Но я не могу. Меня оберегают все, кто уже умер, не дают мне оказаться рядом с ними. Продолжают бороться за моё существование, когда я уже перестала это делать.       — И долго ты собираешься так сидеть? Уверен, ты даже до комнаты не дошла, чтобы поспать, — Хеймитч осмотрел меня с ног до головы и хмыкнул. — Видимо, ты даже не собиралась спать.       — Оставь меня, — прошу я его, задыхаясь от накатившей истерики. — Уходи, Хеймитч, уходи. Пожалуйста, оставь меня, — мои ладони скрывают моё лицо, чтобы бывший ментор не увидел слез.       Слова вылетают сами собой, когда я снова повторяю, что столько всего упущено и у меня ничего не осталось от прежней жизни. Я отдала все, что мне было дорого, но и этого недостаточно.       — Когда ты стала такой? Китнисс, ты сильная, слышишь. Сильная, — он сжимает ладонями мои плечи, пытаясь привести в чувства, но ничего не выходит. — Послушай же меня! — но я не слышу, что он мне говорит, с меня достаточно всего этого.       Мною уже забыты те мгновения, когда я была счастлива, ведь их было так мало. Лица тех, кого я потеряла, но кто навсегда останется в моем сердце, постепенно стираются из моих воспоминаний. Словно все это был лишь вымысел, и я вовсе не жила. Вокруг меня все плывёт, и, сославшись на сильную усталость, мне удаётся отправить Хеймитча домой.       На улице заметно потеплело — я заметила это лишь тогда, когда оказалась по ту сторону своего дома. Хотя и земля до сих пор оставалась промерзшей, а солнце не выходило из-за пушистых облаков — было тепло. Мои сапоги при каждом шаге издавали странный скрипящий звук, видимо, потому, что я давно не надевала их. Я наглухо обернула шарф вокруг своей шеи ещё перед выходом, пряча в нем и нижнюю часть лица. Мне повезло, потому что на улице почти никого не было, а другие, наверное, попросту меня не узнавали. На площади же оказывается людей больше, чем я ожидала. Я стараюсь не привлекать к себе лишнего внимания и тихо иду в сторону знакомой вывески. «Пекарня Мелларков». Это название заставляло меня вздрагивать ещё тогда, когда там работал Пит, и вывеска напоминала мне его умерших родителей. А теперь я понимаю, что погубила не только всю его семью, но и его самого.       Внутри ничего не изменилось. Только выпечка теперь имеет иной вкус, нежели раньше, при Пите. Я знаю это только потому, что Сальная Сэй приносит мне её иногда к обеду. У прилавка собралась огромная очередь, а все столики оказались заняты. Я пришла сюда, словно пытаясь найти утешение в этом месте, принадлежащем некогда Питу, а сейчас неизвестно кому.       Отчасти я действительно завидую Питу, возможно, он обрёл ту свободу и независимость, о которых так долго грезил. Я не знаю наверняка, но могу предположить, что он счастлив находиться там, где находится. Там его уже никогда не потревожат переродки и страшные сны, там нет меня, которая может покалечить его душу. Надеюсь, он обрёл покой.       Наверное, я слишком долго стояла у входа, что на меня стали оборачиваться. Люди зашептались, стали бросать на меня косые взгляды — мне пришлось сдвинуться с места и скрыться за дверью, ведущий на второй этаж. На лестнице я не останавливаюсь. Моя цель — комната, в которой мы хоть и не часто, но все же бывали. Я закрываюсь изнутри, задыхаясь ароматами, которые окутали это место и до сих пор не выветрились. Слез уже совсем не осталось, но истерика меня так и не оставляет. Я схожу с ума.       Небольшой диван, стоящий у дальней стены, будто приглашает меня в свои объятия, и я подчиняюсь. Снимаю свои сапоги и верхнюю одежду и, не убирая все подушки, которые только были на диване, укладываюсь на него. Мои спутавшиеся от ветра волосы, даже не заплетенные в косу, лезут мне в лицо, но я лишь убираю их назад, зная, что позже они вернутся на прежнее место. Я натягиваю длинные рукава своего свитера на замёрзшие ладони и обнимаю ими колени.       Тишину нарушает только мерное тиканье часов, и теперь это ужасно раздражает. Странно, что я ещё не растеряла любые человеческие чувства, хотя должна была. Я покидаю свою «постель» лишь на мгновение, чтобы распахнуть небольшое окно и впустить в комнату больше воздуха — так привычнее и спокойнее, словно он рядом.       День сменяется вечером, а вечер ночью. Когда я уже нахожусь в состоянии полудрёма, то слышу звук ключей, поворачивающихся в скважине. Я вздрагиваю и даже хочу на мгновение спрятаться, но уже поздно что-либо делать. Меня не замечают, а тёмная фигура приближается к креслу, чтобы оставить там свою одежду. Человек запинается о мои сапоги, а потом в страхе оглядывает комнату. Я не дышу, словно в бреду понимая, что это знакомый мне человек.       — Кто здесь?       Слезы снова проступают на глазах, и я с силой закрываю их, почти крича, что это все ложь. Это неправда, все вокруг неправда, просто сон.       — Дай мне проснуться, пожалуйста… Это просто сон, — заходясь в истерике, шепчу я, крепче обхватывая себя ладонями.       Но ничего не меняется. Это похоже на сон, на галлюцинацию. Я сошла с ума, наверное, именно так чувствовала и до сих пор чувствует себя Энни после смерти Финника, встречая его образ повсюду. Сломленная, обессиленная, испуганная. Его голубые глаза смотрят сквозь мои, проникая прямо в душу. Он приблизился, а я этого даже не заметила. Все вокруг расплывается из-за слез в моих глазах. Тёплые ладони несмело обнимают меня, прижимая к своей широкой груди, а губы почти касаются моего уха. Я поддаюсь, расслабляюсь, больше не двигаюсь.       — Пит, — только и могу прошептать я.