Dead inside

Солнце. Какой эпитет придумать, чтобы с точностью описать, как именно оно ощущается им сейчас? Палящее? Яркое? Гиблое? Обжигающее? В описаниях Кевин не мастак. Может потому, что не знает никаких истинных ощущений, а может потому, что ощущений в его понятии не существует. Эмоции никогда не трогают его, не кружат голову, не захватывают дух. Он просто видит их, ясно и четко, без прикрас и затуманенного рассудка, знает и, иногда, понимает, но не чувствует. Хотя может с точностью сказать, какие на вкус любовь, счастье и ненависть. Он может перекатывать каждую человеческую эмоцию на языке часами, чтобы ощутить полноту вкуса, но до сих пор так и не смог составить таблицу чётких различий и схожестей. Потому что сколько бы он ни жил — никогда не встречал двух одинаковых эмоций. Подобия, конечно, есть, но оттенки и вариации слишком различны. Похоже, это единственное, что действительно захватывает все его существо; это все, что действительно его беспокоит и может развеять скуку. Быстрее. Быстрее. Быстрее. Перебирать ногами, спускаясь вниз — к живой прохладе, к тысячам потных людских тел, которые спрятались здесь; запутавшиеся в собственных мыслях и эмоциях, — индивидуумы. Она застывает на месте резко, словно врастает в асфальт своими длинными конечностями. Кевин утыкается лицом в ее, пахнущую сигаретами и потом шею и задыхается. Фляй. Он вспоминает о ней. Об этих рыжих волосах с вплетенными в них цветами, коварной полуулыбке и глазах цвета черного жемчуга. Вспоминает, что не один барахтается в этой толчее, которая сейчас огибает, как камень, застывший вне времени. Белый полукруглый потолок нависает над ними, давит своим превосходством. Кевин спотыкается в своих мыслях и сильнее вжимается в тело перед собой. А тело, словно уж, изворачивается. И вот он уже тыкается носом в ее щеки, а руки Фляй заворачивают, словно одеяло. Ветер, что создают тела вокруг, треплет его отросшие голубые волосы. Фляй говорит: смотри. Разворачивает его спиной и дышит в затылок, лаская языком шейные позвонки. Взгляд Кевина затуманен призрачным возбуждением, но он старательно приводит себя в порядок. Люди мчатся на них и вдруг. Застывают в нелепых, смешных позах, словно заглотившие наживку рыбы. Кевин смеется. Звук отражается от стен; усиленный, бьет прямо по нему. Он сгибается пополам, а потом медленно сползает к ногам Фляй, утыкаясь лицом в собственные колени. Даже воздух застывает, поглощенный созерцанием остановившегося потока. Глаза Фляй широко распахнуты, а рот приоткрыт, пухлая нижняя губа соблазнительно выпучена вперед и блестит от слюны, руки повисли вдоль тела сломленными ветвями. Она задержала дыхание. Сотни лиц устремлены на нее и готовы преклонить колени, стоит ей лишь шевельнуть пальцем. Душ здесь больше нет. Все улетучились, съедены напополам ею и им. Кевин беззвучно смеется, лишь подрагивающие изредка плечи выдают его с головой. Сотни тел, безликие и ранее упомянутые, подчиненные ее воле. Фляй склоняет голову набок, выдыхает и улыбается уголком рта. Фляй говорит: ступайте. Фляй облизывает губы. И толпа устремляется вперед, обходя их стороной. Фляй подхватывает Кевина под мышки и помогает подняться. Ведет его прочь. Сажает на поезд и что-то напевает вполголоса, позволяя ему глупо улыбаться. В описаниях Кевин не мастак. Может потому, что не знает никаких истинных ощущений, а может потому, что ощущений в его понятии не существует. Но сейчас он чувствует величайшую благодарность и капельки привязанности, которые стекают ему за шиворот вместе с тихим шепотом Фляй.