нет

Пи­тер скла­дыва­ет ве­щи в боль­шую спор­тивную сум­ку, не­лов­ко сми­ная их, ком­кая, вмес­то то­го, чтоб ак­ку­рат­но сло­жить, как в прош­лый раз. Не ос­та­лось для это­го ни кап­ли тер­пе­ния. Ни­чего уже, впро­чем, не ос­та­лось. Пи­тер хо­чет сва­лить от­сю­да на­конец, чтоб ни­ког­да не воз­вра­щать­ся. Нет, он что-то чувс­тву­ет к У­эй­ду, оп­ре­делен­но — все еще чувс­тву­ет. Пи­тер стра­да­ет тем, что чрез­вы­чай­но быс­тро на­чина­ет чувс­тво­вать к че­лове­ку при­вязан­ность — что уж го­ворить о нес­коль­ких го­дах сов­мес­тно­го про­жива­ния. Эти при­ят­ные час­ти от­но­шень­ев­ской бе­либер­ды: ми­лое при­готов­ле­ние ужи­на, прос­мотр те­лепе­редач, об­ще­ние, секс — пе­режи­ты им, как неч­то от­нюдь не са­мо со­бой ра­зуме­юще­еся, как луч­шее из все­го, что толь­ко мож­но бы­ло во­об­ра­зить, ведь все пре­дыду­щие и, нуж­но ду­мать, пос­ле­ду­ющие от­но­шения по­доб­но­го на дол­жном уров­не не при­носи­ли и, дол­жно быть, не при­несут. Ог­ля­дыва­ясь на­зад, Пи­тер по­нима­ет, что в не­кото­ром ро­де ис­кал в У­эй­де, боль­шом и силь­ном, за­бот­ли­вом и чуть гру­бом, от­ца, уте­рян­но­го го­ды на­зад;, но Пи­теру уже за трид­цать, черт по­бери, — и без это­го, на­вер­ное, спра­вит­ся. У­эйд, скрес­тив ру­ки на гру­ди и зло нах­му­рив­шись, под­пи­ра­ет пле­чом ко­сяк две­ри с не­заж­женной си­гаре­той в ши­рокой бе­зоб­разной пас­ти. — Пи­тер, — ряв­ка­ет он. Пи­тер ка­ча­ет го­ловой. — Зат­кнись, У­эйд. Не го­вори, — его го­лос чуть над­ры­ва­ет­ся. — Ни­чего не го­вори. Пи­тер рез­ки­ми дви­жени­ями зас­те­гива­ет мол­нию и, за­кинув уве­сис­тую сум­ку на пле­чо, вста­ет во весь свой не­казис­тый рост. У­эйд сто­ит пе­ред ним, как ог­ромный ка­мень-глы­ба, зло мор­щась, как пси­на с пе­нящей­ся от ярос­ти пастью, и жел­ты­ми зу­бами жу­ет филь­тр. Обыч­но У­эйд — ще­нок мяг­кий и пос­лушный и смот­рит боль­ши­ми грус­тны­ми гла­зами, вып­ра­шивая пос­ледний ку­сок пиц­цы, но не сей­час. У не­го шерсть на заг­ривке ды­бом вста­ла, хо­тя он со­вер­шенно лы­сый. — Ни ша­гу, — ры­чит он. — Да я ви­жу, спа­сибо, Ка­питан! У­эйд раз­го­вари­ва­ет сам с со­бой, как с пос­ледним уб­людком. Ра­бота У­эй­да всег­да бы­ла ис­точни­ком их ссор, гни­лыми кор­ня­ми про­сачи­ва­ясь в зем­лю вза­имо­от­но­шений: Пи­тера от­вра­ща­ют убий­ства, как та­ковые, и он от­ста­ива­ет по­зицию то­го, что прес­тупник, ка­ким тяж­ким и от­вра­титель­ным, амо­раль­ным и омер­зи­тель­ным не бы­ло бы со­вер­шенное им прес­тупле­ние, зас­лу­жива­ет по­жиз­ненно­го зак­лю­чения, да, но не смер­ти. Пи­тер не лю­бит кровь. У­эйд воз­вра­щал­ся до­мой, из­ма­зан­ный ею с го­ловы до пят, и ски­дывал на пол ис­пачкан­ное ею же ору­жие. Вре­мя шло, и те­перь Пи­тер все от­четли­вее ви­дит в лю­бов­ни­ке то­го, ко­го ког­да-то прик­ры­вал сво­ей ту­ман­ной дым­кой юно­шес­кий ро­ман­тизм: он ви­дит убий­цу. — Отой­ди! — по­дой­дя к не­му вплот­ную и зад­рав го­лову, го­ворит Пи­тер. — Ес­ли ты сде­ла­ешь еще шаг, я те­бе но­ги пе­рело­маю, соп­ляк ты мой, — У­эйд при­кури­ва­ет и вы­дыха­ет дым ему в ли­цо. — Да по­шел ты! — от­тол­кнув его пле­чом, Пи­тер про­ходит в холл, но не ус­пе­ва­ет сде­лать и пя­ти ша­гов: У­эйд мет­ко уда­ря­ет его реб­ром ла­дони по ос­но­ванию шеи, и Пи­тер, по­теряв­ши соз­на­ние, груз­но па­да­ет на пол. Его оч­ки раз­би­ва­ют­ся. — Упс. Это ре­шение не бы­ло не­ожи­дан­ным, от­нюдь, но спон­танным — од­нознач­но. У­эйд ре­шил сде­лать так, чтоб Пи­тер всег­да-всег­да был ря­дом. Нет, сла­ва ко­му бы то ни бы­ло, не сшить се­бя вмес­те с ним. Еще дав­нень­ко, ког­да кон­флик­ты их ста­ли рас­цве­тать во всей сво­ей кра­се, У­эй­ду это на­шеп­та­ли го­лоса, по­селив­ши­еся од­нажды внут­ри его че­реп­ной ко­роб­ки: мол, без ног жи­вут. И без рук — то­же. У­эйд ви­дел по те­лику из­вес­тно­го чу­вака, име­ни ко­торо­го не за­пом­нил, впол­не се­бе счас­тли­во жи­вуще­го без ко­неч­ностей и да­же ус­пешно про­паган­ди­ру­юще­го пра­виль­ный об­раз жиз­ни. У­эйд тас­кал бы туш­ку Пи­тера на се­бе, кор­мил, хо­лил и ле­ле­ял, от­да­вал­ся бы ак­ку­рат­но и с чувс­твом, м-м… У­эйд от­во­лок вы­рубив­ше­гося Пи­тера в спаль­ню, ее на вся­кий слу­чай сна­ружи за­перев, и спеш­но от­пра­вил­ся в ме­дицин­ский центр в двух квар­та­лах от до­ма, где бла­года­ря род­не­хонь­ко­му ору­жию дос­та­точ­но быс­тро об­за­вел­ся на­бором инс­тру­мен­тов от хи­рур­ги­чес­ких игл и скаль­пе­лей до осо­бой пи­лы, обез­за­ражи­ва­ющи­ми средс­тва­ми и бал­ло­ном ка­кого-то га­за с ды­хатель­ной мас­кой. Он да­же ос­та­вил при­лич­но баб­ла на ре­сеп­ше­не, хоть и на­пугал пер­со­нал до по­лус­мерти. Сей­час У­эйд, по­чесав за­тылок, од­ним дви­жени­ем ски­дыва­ет весь хлам со сто­ла в гос­ти­ной, пос­ле та­щит та­бурет­ки и сто­лики со всей квар­ти­ры, чтоб инс­тру­мен­ты на них удоб­но рас­по­ложить, как — или поч­ти как — в нас­то­ящей опе­раци­он­ной. На край боль­шо­го сто­ла он ста­вит бал­лон, а мел­кие скаль­пе­ли да но­жики рас­кла­дыва­ет по та­бурет­кам и стуль­ям, те пред­ва­ритель­но про­терев влаж­ной тряп­кой и нак­рыв мар­лей. У­эйд пот­ро­шит ап­течку, дос­та­вая все бин­ты, что есть, и кла­дет их в ли­нию от мень­ше­го до боль­ше­го на ди­ван. Все выг­ля­дит впол­не ак­ку­рат­но и да­же сте­риль­но. Ну лад­но, не сте­риль­но. У­эйд са­дит­ся на ди­ван и за­кури­ва­ет. Дым те­чет на­верх, под по­толок, сво­им па­хучим ту­ман­ным те­лом рас­черчи­вая воз­дух. Те­перь в опе­раци­он­ной во­ня­ет — су­пер. По­тушив оку­рок о нож­ку сто­ла и щел­чком от­бро­сив его за спи­ну, У­эйд вста­ет и раз­ми­на­ет шею. Он нер­вни­ча­ет. От­кры­ва­ет дверь и вно­сит те­ло раз­ме­рен­но ды­шаще­го Пи­тера в гос­ти­ную. Но­ги его не­удоб­но бол­та­ют­ся, ког­да У­эйд не­сет его на ру­ках, и пос­то­ян­но что-то за­дева­ют, то уда­ря­ясь о ко­сяк две­ри, то сши­бая ке­рами­чес­кую ста­ту­эт­ку Ай­рон­мэ­на. Пос­ко­рее бы от них из­ба­вить­ся, от этих прок­ля­тых ног. Ме­ша­ют, блять. Ког­да У­эйд на­качи­ва­ет лю­бов­ни­ка га­зом, ак­ку­рат­но, чтоб не пе­ребор­щить, тот на­чина­ет ды­шать глуб­же и мед­ленней, но гла­за его от­кры­ва­ют­ся, страш­ным не­видя­щим взгля­дом ус­тавля­ясь в по­толок. У­эйд, и без то­го нер­вный, ви­деть это­го не мо­жет, от­че­го, про­возив­шись с пол­ми­нуты, за­вязы­ва­ет его гла­за хлоп­ко­вой чер­ной тряп­кой — кус­ком его же ру­баш­ки. Ты ни­чего не уви­дишь, не бо­ись. У­эйд раз­де­ва­ет его с ис­крен­ним нас­лажде­ни­ем. Уже нес­коль­ко ме­сяцев они спят в раз­ных кро­ватях — что уж го­ворить о боль­шем. Стя­нув с не­го ру­баш­ку и джин­сы, У­эйд гла­дит его ос­трые клю­чицы, впа­лый жи­вот, мяг­кий пах; да­же стя­гива­ет пер­чатки, чтоб бе­лую пи­теро­ву ко­жу луч­ше про­чувс­тво­вать. Его ме­лано­мы на ла­донях ее, увы, скре­бут и ца­рапа­ют. Скаль­пе­ли блес­тят в ль­ющем­ся из ок­на све­те. У­эйд, ни­как не ре­ша­ясь прис­ту­пить, смот­рит на них дол­го-дол­го, а в его го­лове слад­ко шеп­чут о том, что до дос­ти­жения це­ли ос­та­ет­ся все­го ни­чего. У­эйд идет в ван­ную. Хо­рошень­ко вы­мыв ру­ки, он воз­вра­ща­ет­ся в ком­на­ту, бе­рет сред­них раз­ме­ров скаль­пель и сжи­ма­ет гу­бы. На ра­боте он го­ловы от­ре­за­ет, как поп­ки огур­цов, а сей­час у не­го пре­датель­ски дро­жат ру­ки. За­бав­но вы­ходит. Лез­вие рас­кра­ива­ет эпи­телий, пос­ле — жел­тый жир и алые мыш­цы. Кровь те­чет кри­выми струй­ка­ми. У­эйд за­жигал­кой наг­ре­ва­ет ши­рокое лез­вие охот­ничь­его но­жа, пред­ва­ритель­но об­те­рев его обез­за­раж­кой, и прик­ла­дыва­ет к раз­ре­зан­ной пло­ти, чтоб спла­вить со­суды и ос­та­новить кро­воте­чение. У­эйд дей­ству­ет ос­то­рож­но и мас­тер­ски, де­монс­три­руя от­личное зна­ние ана­томии. Го­лоса его хва­лят. У­эйд скла­дыва­ет от­ре­зан­ные ру­ки, а пос­ле — но­ги на ди­ван по­зади се­бя и ос­то­рож­но бин­ту­ет куль­ти. Го­тово. Пи­теро­во со­дер­жи­мое, его ду­ша, его эго, его внут­ренне «я» ви­та­ет в чер­ном чре­ве бес­ко­неч­ности, как во­нючий ды­мок маль­бо­ро, те­кущий сей­час из глот­ки У­эй­да, рас­те­ка­ясь так, спле­та­ясь и пу­та­ясь. Пи­тер не ви­дит ни чер­та, не слы­шит, не чувс­тву­ет, толь­ко ды­шит ти­хо и до ди­кос­ти гром­ко, ноз­дря­ми вса­сывая в се­бя чер­но­ту бе­зо вся­кой филь­тра­ции и ею, чер­но­той, да­вясь. Пи­тер в сво­ем те­ле, как джин в лам­пе, ему тес­но и все та­кое. В чер­но­те же Пи­тер — все, Пи­тер — нич­то, Пи­тер чувс­тву­ет жизнь, впол­не жи­вую жизнь, пус­кай без ощу­щений. Пи­теро­ва на­чин­ка ше­велит по­луп­розрач­ны­ми, как и все те­ло, ко­неч­ностя­ми, но их не чувс­тву­ет. Пи­тер вы­ныри­ва­ет из чер­но­ты в чер­но­ту иную — ося­за­емую, скуч­ную, нас­то­ящую. Пи­тер вскри­кива­ет и силь­но вы­гиба­ет спи­ну, от это­го чуть не сва­лив­шись с ди­вана. Он ртом хва­та­ет воз­дух, пы­та­ет­ся сод­рать по­вяз­ку со сво­их глаз, но по­нима­ет, что свя­зан. — Ох, на­конец ты прос­нулся, — по­тушив оку­рок о край пе­пель­ни­цы, лас­ко­во го­ворит У­эйд. — Ты спал двое су­ток, Пит. Это я на­пор­та­чил, с га­зом, на­вер­ное, пе­ребор­щил… — С ка­ким еще, мать его, га­зом?! У­эйд, ты сов­сем боль­ной? — Пи­тер в ярос­ти ку­са­ет гу­бы. — Раз­вя­жи ме­ня сей­час же! — Раз­вя­зать? .. О чем ты? Ай, да лад­но. У­эйд под­ни­ма­ет Пи­тера и са­жа­ет на зад, спи­ной об­ла­качи­вая о спин­ку ди­вана, а пос­ле, по­возив­шись, сни­ма­ет с его глаз по­вяз­ку. Пи­тер, мор­щась, за­махи­ва­ет­ся ру­кой, чтоб дать У­эй­ду креп­кую по­щучи­ну, но ни­чего не про­ис­хо­дит. Пи­тер смот­рит вниз и те­ря­ет соз­на­ние. — Ты, глав­ное, ды­ши… — шеп­чет над его ухом У­эйд. — Ды­ши, ми­лый, по­жалуй­ста. Что же я нат­во­рил, Бо­же, что я нат­во­рил! Это все вы, мер­завцы. Нель­зя вас слу­шать. Ни­ког­да. Я слиш­ком бо­лен, чтоб… Слиш­ком, слиш­ком бо­лен для че­го бы то ни бы­ло. Нуж­но бы­ло ос­та­вить его впо­кое еще ког­да он ушел в пер­вый раз, не нуж­но бы­ло дер­жать его под зам­ком и, тем бо­лее, раз­ре­зать на кус­ки… Зат­кнись, мразь, зат­кнись! Я по­кале­чил ему жизнь… Он же ни­чего те­перь де­лать не смо­жет… Ко­неч­но, я бу­ду ему ну­жен. Но хоть смот­реть-то он на ме­ня смо­жет? Пи­тер сип­ло вы­дыха­ет и при­от­кры­ва­ет гла­за. — Пи­тер! — вос­кли­ца­ет У­эйд. — По­жалуй­ста, умо­ляю, прос­ти ме­ня. Это бы­ло по­хоже на оче­ред­ной прис­туп, ну, пом­нишь, как ког­да я вы­резал по­лови­ну пар­ка ат­ракци­онов? Я да­же не пом­ню тол­ком и не по­нимаю, как по­доб­ное мог­ло взбрес­ти мне в го­лову, это все они… Мои го­лоса, бок­си­ки, таб­лички. Ты все зна­ешь. Не ду­май, что я пы­та­юсь пе­рело­жить от­ветс­твен­ность, по­тому что вы­ходит, что пе­рек­ла­дываю я ее на са­мого се­бя, а это очень глу­по. Я прос­то бо­лен. Очень, очень бо­лен. И приз­наю это. За­то в дру­гих все­лен­ных ты цел и нев­ре­дим и, воз­можно, аль­тер­на­тив­ные ты смо­гут что-то при­думать… Или Старк сде­ла­ет те­бе ка­кие-ни­будь су­пер кру­тые про­тезы. Я же го­ворил, что в боль­шинс­тве все­лен­ных ты ра­бота­ешь со Стар­ком? Пи­тер? Пит? — Я ни­чего не ви­жу… — О, сей­час, — У­эйд бе­рет со сто­ла оч­ки, ды­шит на лин­зу, про­тира­ет ее бин­том, с дру­гого края заг­ваздан­ным в кро­ви, и на­дева­ет оч­ки Пи­теру на пе­рено­сицу. — Твои ста­рые раз­би­лись, ког­да ты вы­рубил­ся, но я схо­дил в оп­ти­ку и ку­пил но­вые. Плюс семь с по­лови­ной, пра­виль­но же? Те­бе очень идет, кста­ти. — У­эйд… — Пи­тер пла­чет. Сле­зы щип­лют гла­за и теп­лы­ми до­рож­ка­ми те­кут по его ще­кам. — По­сади ме­ня пря­мо. У­эйд его прось­бу вы­пол­ня­ет, стра­ясь не ка­сать­ся за­бин­то­ван­ных све­жих куль­тей. — Ка­жет­ся, те­перь я знаю, ка­кую боль ты ис­пы­тыва­ешь, — Пи­тер силь­но мор­щится и сдер­жанно ску­лит. — Но не знаю, что ска­зать. Как ты мог, У­эйд? — Я… Я не знаю. — За­чем? — Что­бы ты всег­да был ря­дом. И ни­куда не ухо­дил. Что­бы мы бы­ли вмес­те, и… — Мол­чи. — Пи­тер, я… — Зат­кнись и ухо­ди от­сю­да. Мне нуж­но по­быть од­но­му. — Пи­тер… — По­жалуй­ста, У­эйд! У­эйд ки­ва­ет и спеш­но ухо­дит на кух­ню. — Я по­думал. Дол­го и тща­тель­но. Я ни­ког­да не смо­гу прос­тить те­бя, У­эйд. Но я при­нимаю то, что ты сде­лал.