О нежности

Капрал не выносит нежностей, но иногда он склоняется над Эреном и, прежде чем поцеловать, долго рассматривает его лицо; медленно обводит пальцами каждую черточку – и, наверное, только Эрен знает, какими осторожными могут быть эти пальцы, – целует сначала прикрытые в удовольствии глаза, потом скулы, щеки, кончик носа… и лишь в последний момент, когда Эрен уже готов растаять от охватившей его неги, мягко касается губ. Эрен в ответ убирает с глаз Ривая растрепанную челку, а по ночам заботливо укрывает одеялом – тот имеет привычку сбрасывать его на пол, – и ласково целует в висок. Эрен ненавидит уступать кому-то, но каждый день уступает Риваю – он аккуратно застилает постель, моет после себя кружку, а ночью снова и снова поддается, выгибается в удивительно чутких руках своего капрала. Ривай любит наваливаться сверху, грудью прижимаясь к спине, ожесточенно кусая за загривок – грубо, с почти животным рычанием; но они оба знают, что, как бы страсть не туманила голову, капрал никогда не сделает Эрену больно. Ривай никому не позволит одержать над собой верх – никому, кроме этого назойливого мальчишки, который, стоит остаться наедине, смело прижимает его к двери и жарко выцеловывает на шее одному ему понятные вензеля. Эрен в постели нежнее, и в те редкие моменты, когда Ривай отдает ему власть, он обязательно будет смотреть прямо в глаза и аккуратно придерживать за спину, попутно очерчивая каждый позвонок или кончиками пальцев зарываясь в волосы. Они никогда не говорят о любви. Невысказанные слова висят между ними, и каждый понимает, что в них нет нужды: все самое важное давно сказано поцелуями: чаще всего торопливыми, жадными, потому что попросту не хватает времени; прикосновениями, крепкими объятиями и горячим дыханием в плечо, когда закончена вылазка и ясно: вернулся, живой, – и есть несколько дней до следующей. Они уже давно не пытаются это скрывать, потому что такое – не скроешь, как не скроешь распухших, искусанных губ, помятого, но довольного вида, сияющих глаз и запаха, неуловимо изменившегося у обоих. Кто-то, глядя на них, брезгливо поджимает губы, кто-то даже обходит стороной; но в большинстве своем люди просто укоризненно качают головами и не вмешиваются. Эрена немного пугает такое отношение, но даже Жан в свойственной ему грубоватой манере однажды признался: – Мне без разницы, чем вы там занимаетесь в кровати, – Эрен любит вспоминать, как Кирштейна при этом передернуло, – до тех пор, пока мы в одной команде. Это было прямолинейно, немного обидно, но честно. И Эрен согласно кивнул головой. Наверное, только Армин понимает и принимает все, как есть. И Эрвин по-доброму снисходительно усмехается. Ривая это бесит, но Эрен всегда рядом, он мягко приобнимает капрала за плечи, игнорируя насмешливый взгляд главнокомандующего, и что-то еле слышно шепчет на ухо. Ривай расслабляется, откидывает голову ему на плечо и мимолетно целует в подбородок. Рядом с Эреном он как-то смягчается, и за это Эрвин почти готов выдать мальчишке медаль. Иногда Эрен слишком много себе позволяет, но Ривай отчего-то терпит, а потом внезапно срывается, еле успевая сдержать себя и отвести кулак в сторону, впечатывая в стену, а не в пристыженного курсанта, и молча уходит. Он знает, что Эрен обязательно пойдет следом, обнимет и сипло выдохнет: – Прости. И он знает, что обязательно простит.