Шесть.

— Уилл, будь добр, закрой окно в гостиной: холодно, — раздался со второго этажа голос Молли — она подхватила легкую форму гриппа и теперь боялась любого сквозняка, порой налетавшего сквозь щели некачественного стеклопакета. — Да, сейчас. Он поднялся, аккуратно снимая с коленей пригревшегося на них Бастера, и бережно положил собаку в кресло, накрыв сверху тяжело дышащее тело теплым пледом. Пес очень сдал в последнее время: шерсть на шраме на боку так и не отросла даже за шесть прошедших лет, и теперь Бастер постоянно мерз такими вот осенними вечерами, когда опавшая листва загробно шелестит сухими телами по асфальту дороги. Дни становились все короче, ночи — длиннее и длиннее, а вместе с теми особенно длинными и темными становились являющиеся по ночам воспоминания. Бастер хрипло тявкнул, и Уильям погладил его по твердой голове, присев рядом и прикрыв глаза. Он старел, как старела его смелая маленькая собака. Во вьющихся волосах неделю назад Грэм обнаружил первую седую прядь, прошедшую через его голову как молния через тучи; а в шерсти Бастера этих волосков было уже больше миллиона, и с каждым днем их количество росло. Зрение пса подвело первым — он уже давно ходил, стукаясь черным носом о косяки дверей и стены. Затем пришел черед зубов — они выпадали теперь с пугающей частотой, и скоро малыш не сможет есть твердую пищу. Совсем скоро, ведь... Прошло уже шесть лет. Долгих, долгих шесть лет. — Уилл! Уилл! — топот Джека по мокрому от дождя гравию, сменявшемуся липким песком, был слышен Грэму даже в полубессознательном состоянии — не может человек с таким телом, как у Кроуфорда, нести его быстро. Что-то очень тяжелое упало совсем рядом, но Грэм не мог открыть глаза — все его тело было сковано и сжато, накрыло глухой давящей тьмой, словно некий каннибал только что сожрал его целиком и живьем, и теперь профайлер лежит и ждет своей гибели в процессе пищеварения... Двигаться не хотелось, ведь волны так нежно гладили его по ногам, что он даже не чувствовал их смертельный холод. Затем были руки — давящие на грудную клетку, предварительно одним резким движением разорвавшие на нем рубашку. Затем сладкая темная муть исчезла, и горло обожгла соленая вода, а затем Уилл сделал оцарапавший горло вздох и, словно первым криком новорожденного, спросил, хватаясь за манжету Джека: — Где Ганнибал Лектер? Его тело так и не нашли. Уилл, отвечая на вопросы следствия, доложил, что помнит, как хватились цепкие пальцы Ганнибала за его рубашку в том объятии — согревающем, крепком, когда Уильям положил голову на грудь дьяволу, слушая, как спокойно и ровно бьется под тканью свитера жестокое сердце. Несмотря на то, что оба только что убили самого Красного Дракона, сердце Лектера не ускорило свой ритм, будто все то, что они только что пережили и с чем справились, было абсолютно не важным. Грэм тогда понял, что жить себе он позволить не может — не тому себе, в которого он превратился с подачи психопата. Боль в щеке почти не чувствовалась, а когда они вдвоем ударились о серую суровую поверхность воды, ее и вовсе как отрезало — остался лишь холод. Всепроникающий, колючий и мертвый, мерзкий холод. И ощущение разжавшихся пальцев. Где-то под Грэмом мелькнул тогда светлый силуэт в толще воды, однако сдавленный несколькими атмосферами мужчина не смог даже потянуться к нему, чтобы помочь или спастись самому — вполне могло быть так, что это Ганнибал у поверхности воды, а не он, Уилл Грэм, идет ко дну. Как он оказался на суше? Не помнит, не знает. Прошло ровно шесть лет и совсем скоро будет годовщина случившегося тогда, на утесе. Шесть — магическое число, а три шестерки подряд — число Зверя. Разве Ганнибала Лектера нельзя считать Зверем? Разве не обладает это магической силой призыва? — Он мертв, Уилл. — Нет, Джек. Такие люди, как Ганнибал, не умирают так просто. С сухим щелчком закрывая окно, Уилл посмотрел на лампу, скрытую под светлым платком Молли — свет так лучше рассеивался, и освещение становилось мягче под вечер, спокойнее... Способствовало нужным мыслям. Молли любила думать под такой свет, Уильям любил свой камин. Однако по закону сейчас еще пока лето, и с недавних пор нельзя разжигать камины, когда тепло еще не сошло на нет — душный смог в мегаполисе рядом держался вот уже несколько дней, и одной из причин были именно камины, похоже на ситуацию в Англии... — Тише, Бастер, — ласково произнес Уилл, погладив собаку по седому боку. Особенно громкие хрипы вырывались из его глотки, и слезящиеся собачьи глаза, не отрываясь, смотрели на хозяина с немым вопросом и мольбой. Помоги мне, человек. Пожалуйста, помоги мне... Уилл помочь не мог. Он просидел над псом в одной позе до самого рассвета, до тех пор, пока не зашевелились остальные собаки. Большинство из них были совсем молоды, когда Уилл взял их, и самым старшим всегда был именно Бастер. Теперь он умирал, а Грэм ничего не мог с этим поделать — остановить старение не в его силах. Когда первый золотой луч все веселого солнца пробил и разогнал плотные облака, осветив теплом и жизнью все вокруг, Бастера не стало. *** Он все еще читал лекции сначала в ФБР, затем в университете при ФБР, но вот расследование дел он прекратил. Эмпатия не ослабла, наоборот — лишь усилилась, когда Уилл перестал тратить способности на убийства и убийц, однако пользоваться этим даром Грэм более не желал. Боялся, что однажды он войдет в разум очередного убийцы и увидит там возможность все изменить. Когда погиб Ганнибал, существование Уильяма не прекратилось. Жизнь пришла в долгожданную норму, и профайлер уже предвкушал, что теперь-то уже все будет хорошо, все будет нормально... Слишком нормально. Да, стало слишком нормально. Прошел год, сын Аланы и Марго отправился в школу, сын Молли и Уилла получил на двенадцатилетие бейсбольную биту и крепкий мяч. Его отец стал ловить себя на мысли, что его ладонь иногда сжимает эту биту далеко не с целью отбить этот мяч. Потому что все стало слишком...обычно. Каждое утро Грэм вставал с постели и выпускал собак, столь же радостно несущихся гулять, как и шесть лет назад. Затем он шел на кухню, брал газету и пил невкусный кофе — Молли так и не научилась его варить так, как варил... Другой человек. Впрочем, Уильям ничего большего не требовал, кофе пах так, как должен пахнуть этот напиток, он прекрасно будил, а большего и не требовалось. Затем Грэм поднимал с постели сына, садился в машину и отвозил его в школу, обязательно проследив, чтобы мальчик добрался до ворот. Затем он разворачивался и ехал в участок, чтобы там наткнуться на потускневший взор Джека Кроуфорда, уже полостью седого как лунь. Затем, читая скучные лекции, удивляясь отсутствию новых необычных преступлений и монотонно повторяя те же действия, что и вчера, Уилл отбывал рабочий день и ехал домой. «Как прошел твой день, дорогая? Как дела в школе сынок? Сварить тебе еще риса? Передай соль, пожалуйста.» Всё так, как он хотел. — Он умер, Уилл. — Нет, Алана. Так и проходил день за днем, год за годом, и огонь, все это время горевший в зрачках Уилла как неистовое пламя Геенны, превратился в едва тлеющие уголья. Убийц действительно не ловили — их просто не было. Вдохновленные идеями Ганнибала, его сутью и личностью, они исчезли через год после того, как тот умер. Исчез Бог — пропали адепты. Жрецы дьявольского культа. Уилл все чаще ловил себя на мысли, что вожделеет новых убийств как страждущий в пустыне вожделеет воды. Убийств и кошмаров. Через год пропали кошмары и вообще сны как таковые. Он просто ложился в постель и тут же вставал, словно и не было вчерашнего вечера. Олень умер во второй раз лишь на следующий день после убийства Красного Дракона, Уилл видел его большое тело, тяжело дышащее в последней судороге. Теперь, когда умер Бастер, Уилл невольно вспомнил, как во сне его ладони утопали в густой черной шерсти, оказавшейся неожиданно мягкой, словно птичьи перья. Он посмотрел на часы, насмешливо взирающие на него со стены, а затем поднял собаку на руки. Бастер даже после смерти положил голову ему на плечо. Лопата ритмично откидывала комья земли на заднем дворе, а собаки жались к его ногам, вздрагивая от волн настроения хозяина, которое он распространял как ядовитое пустынное дерево свои эманации. Уилл чувствовал, как древко лопаты натирает в кровь его ладони, но молчал, упиваясь этой болью. Боль стала его единственным лучом яркости в сером болоте, по чьему-то недосмотру названному жизнью. Опустив в двухметровую яму Бастера, Уильям в последний раз провел ладонью по его голове, чувствуя, как подступает к горлу плотный гадкий ком. Жесткие пальцы перебрали короткую шерсть и мягкое повисшее ухо, закрыли собаке печальные даже после смерти глаза. После этого мужчина выбрался из могилы и принялся молча забрасывать Бастера землей. *** — Почему ты не сказал мне, что Бастер умер? — голос жены вырвал его его из сладостных воспоминаний, и Грэм аккуратно положил вилку на край тарелки с жалким кустиком салата и тремя помидорами на ней. Мясо он с крейсерской скоростью доедал обычно в самом начале — всё равно он не мог наслаждаться вкусом говядины, однажды попробовав... — Не хотел расстраивать тебя, — ответил дежурной фразой Уильям и попросил семнадцатилетнего сына: — Передай соль, пожалуйста. На этом разговоры завершились. — Он наконец-то умер, Уилл! — Нет, Молли. Ганнибал Лектер не может умереть — в это Уилл верил всегда, страшился этого и вожделел. И даже когда во всех газетах мира опубликовали статью о смерти самого кровожадного убийцы в истории — пируй, человечество! — профайлер лишь бросил в огонь свежий номер «Таймс». Молли и Грэм больше не занимались сексом по ночам, как это было ранее, когда они, пользуясь тем, что Уолтер спал, предавались нежной любви порой с вечера до самого утра. Уильям приходил на работу невыспавшийся, но довольный, насколько вообще можно было быть довольным с его-то делом. Теперь все изменилось. Молли молча читала журнал, и лишь сухой шелест острых глянцевых страниц, пахнущих типографской краской и покрытием глянца, нарушал их тишину и холод. Уилл потерял к ней желание. Не было больше того радостного юношеского волнения, которое поднималось в нем ранее каждый раз, когда он ее видел в одном из ее платьев. Платья висели в шкафу, а мужское естество Грэма больше не отзывалось и не отозвалось бы, надень Молли любое из них. Страницы шелестели и сейчас. Угрюмо буркнув «спокойной ночи», Уолтер ушел к себе, а Уилл и Молли спустились в спальню. Собаки расположились у стены на полу со стороны их хозяина, и лишь Зои была рядом с Молли — та кормила ее лично, когда у Грэма не хватало времени на всех. Он вздохнул. Усталость была даже после отдыха, с утра, по вечерам, днем. Он уже устал от однообразия жизни, устал от всего, что преследовало его эти долгие шесть лет. Каждый день был похож на другой, а в выходные — обязательно барбекю, когда нужно было изображать радость при встрече с многочисленными друзьями и родственниками, по большей части со стороны Молли. Единственное событие, вызвавшее бурю эмоций у Уилла, случилось в прошлом году: Фредди Лаундс вышла замуж, а шесть месяцев спустя забеременела. Вид чуть округлившейся журналистки внезапно стал не раздражать, а умилять, а в ее резких движениях появилось плавность и какая-то осторожность, чего никогда за ней не замечалось ранее. Патологоанатомы шутили насчет продолжения рода Лаундс, и что получится потом, когда она родит. «Плодится, зараза», — усмехнулся Джек и отправил Фредди сердечные поздравления, а новоявленному мужу — столь же сердечные сочувствия в виде бутылки хорошего коньяка. Присоединившийся к поздравлениям эмпат преподнес ошарашенной Лаундс живого щенка коккер-спаниеля — лишь ее газета, как ни странно, не печатала ничего о смерти Ганнибала Лектера. После этого в душе Уилла все улеглось, и вновь потекла череда томительных, однообразных, серых как шерсть домовой мыши дней. — Спокойной ночи, Уилл, — вздохнула Молли, выключая свет со своей стороны, затем укрылась одеялом и легла. Уильям не ответил, продолжив сидеть так, как сидел. Он, эмпат, чувствовал и ее тоску, чувствовал, как успела она пожалеть, что вышла замуж за казавшегося неординарным, а на самом деле такого скучного человека. Уилл не мог ее в этом упрекнуть — он действительно стал скучным и молчаливым, еще более молчаливым, чем раньше. Вера в то, что Ганнибал Лектер выжил после падения, подтачивалась с каждым днем, и Уилл почувствовал только теперь, что для него все закончилось. Ждет ли его кризис среднего возраста через пару десятков лет? Тоска, боль по утраченному, стареющая жена рядом, погибшие собаки... Однажды и к ним его любовь исчезнет, и он больше не будет брать домой бездомных дворняг, которых бросили предыдущие хозяева. Новых не будет. Новой жизни не будет. Не останется ничего — лишь череда одинаковых дней до самой смерти. Нет веры, нет надежды, нет любви. Ганнибал умер, Уилл. Да. С этой мыслью Уилл Грэм приготовился открыть глаза с писком будильника и уснул, едва его голова коснулась подушки. Он действительно открыл глаза... Но не из-за мерзкого трезвона будильника, а от того, что морозный ветер щипал кожу на его лице, выдувая последние остатки тепла из тела. Уилл Грэм стоял посреди лесной опушки, заросшей какими-то серебристыми вялыми цветами с темно-зелеными листочками. Черные стволы деревьев утопали в белесой молочной дымке, тумане, липшем потеками к ногам мужчины, словно стальная стружка к магнитному столбу. Он жадно осматривался по сторонам, буквально впитывая в себя свежий и чистый воздух сна. Обычно он боялся кошмаров, но сегодня он впервые за свою жизнь был им рад. Рад настолько, что когда раздалось знакомое низкое сопение, и ветви чащи затрещали, Уилл подался навстречу этому треску, как соскучившийся по давнему другу ребенок. И когда из мглы вышел, неся на могучих рогах обрывки тумана, огромный угольно-черный олень, Грэм не смог сдержать слез. Они полились, до кости обжигая ему скулы, запавшие за последние годы, придав ему немного изможденный вид. Вместо того, чтобы бежать, Уильям сделал шаг, затем еще один, еще и еще, пока его пальцы не зарылись в оказавшийся неожиданно горячим мех. Теплое дыхание оленя паром защекотало мокрый от пота лоб, и мужчине на ухо презрительно фыркнули, мол, чего раскис? Грэм рассмеялся и погладил оленя между больших лопаток, пока тот немного нервно переступал в тумане копытами — никакое Зло не любит таких прикосновений. — А вот и ты, — тихо произнес Уилл и закрыл глаза, чувствуя, как больно режет шерсть лишенную кожи скулу. — Я так рад видеть тебя... Так рад... Он мог поклясться, что в глубине оленьей груди раздался вполне человеческий смех. Когда теплые солнечные лучи коснулись его лица утром, Грэм впервые за шесть лет вскочил с кровати, взволнованный, как ребенок в рождественское утро. Поцеловал изумленную такой резкой переменой жену, он потрепал по голове Уолтера и буквально ворвался на кухню, раскладывая еду собакам в миски. Чувствовавшие волнение хозяина псы принялись носиться вокруг него, прыгая и перелаивая друг друга, словно каждый вновь вернулся в щенячий возраст. Да и Уилл сам чувствовал себя щенком — глупым, удивленным всему и все обожающим, пока не обожженным жизнью. Подрумянивая яичницу, Грэм начал насвистывать мелодию из бондианы, а шлепнув ее на тарелку, набросился на еду с таким аппетитом, словно не ел неделю кряду. Когда он вышел на крыльцо и уперся руками в перила, то окинул взглядом опадающие деревья, посвежевшее, с налетом солнца небо, серебрящуюся ленту реки вдалеке, и вдохнул полной грудью, прогоняя кислород через легкие. Ещё бы — шесть лет не дышал. — Ты сегодня очень особенный, — заметил Джек, наблюдая как аплодируют по окончанию лекции студенты, а Уильям останавливает их, кивнув головой, мол, расходитесь. — Что-то произошло? Молли беременна? — Мужчине не обязательно быть в хорошем настроении лишь тогда, когда жена ждет второго ребенка... Тем более, Молли больше не сможет. — Что так? — Два месяца назад врач диагностировал у нее нетипичное угасание функций яичников. — О. Мне жаль, Уилл. Он кивнул, принимая сочувствие. Вечер опустился на штат как чернозвездное покрывало, когда солнце село, унося на запад последнее тепло осени. Уилл Грэм вел машину, внимательно следя за дорогой, когда бело-желтые лучи фар выхватили из темноты мелькнувшую белую точку. Затем еще одну. И еще. И вот уже замелькал перед автомобилем самый настоящий рой белых хлопьев, ворох чистоты и невинности, новизны, обманчивой, но такой желанной. Зима — самое честное время года, право. Холодно, темно, одиноко и чисто — такой обычно и бывает жизнь у среднестатистического гражданина США. Когда авто с шорохом шин по льду подъехало к гаражу, свет фар выхватил из тьмы мужскую фигуру, и сердце Уилла неистово заколотилось о решетку ребер, только не проламливая их насквозь. Впрочем, затем Уилл испытал разочарование: в лучах желтого фонаря над гаражом отчетлива была видна фуражка почтальона и большая сумка, характерная для представителя этой профессии. — Вы ко мне? — открыл дверь автомобиля мужчина, позвенев ключами и загородившись от летевшего в лицо снега. — Мистер Уильям Грэм? — осведомился хрипловатый прокуренный голос из тьмы. — Да, это я. — Тогда это вам, распишитесь. Приказано передать лично в руки. — От кого же? — Назвался Джоном Смитом, сэр. — Оригинально, — пробормотал Уилл, размашисто расписался и забрал конверт, заходя в дом. Шумела вода — Молли явно была в ванной комнате, и это было замечательно, потому что Грэм не хотел свидетелей сейчас. Он положил конверт на стол, открыл шкаф, скинув пальто на диван, а затем вынул пробку из графина, наполовину рыжевшего от прекрасного виски. Налив его в стакан, кинув пару кубиков льда и отпив, профайлер, едва сдерживаясь, чтобы не оторвать край, медленно распечатал безликий пожелтевший конверт, пахнущий кожей, снегом и итальянским вином, а затем достал оттуда исписанное витиеватым почерком от верха до низа письмо. Душа Уильяма рванулась вперед и запела, а его губы тронула едва заметная улыбка. Здравствуй, Уилл...