Забери мою боль

Забери мою боль. Ночной холодный сентябрьский ветер залетает в окно. Рама распахнута, словно лето в разгаре, и сквозняк вольно гуляет по комнате, перебирает ледяными касаниями легкие занавеси, качает край сползшего с кровати покрывала. Тонкая фигура у окна даже не поводит плечами, когда дерзкий ветер касается спины, путает длинные локоны в молочных бликах лунного света. Свечи давно потушены и постель ожидает уставшее за день тело, но сон исчез - не пришел, испугался застывшего взгляда когда-то ясных зеленых глаз. Луна обливает своим сиянием - и, кажется, силуэт сейчас растает, растворится в мягком ночном шелесте. Ветер нежно ласкает стройную фигуру человека, что-то тихо напевая ему в тишине ночи. Да и человека ли? *** Тяжелые сапоги бесцеремонно протопали в коридоре и тут же скрипнула дверь, впуская в комнату низкорослого раннего посетителя. Солнце ярко-рыжим запуталось в буйной шевелюре гнома, что встал на пороге, обозревая привычную картину: раскрытое настежь окно и почти не смятую постель. И совсем нетронутый ужин на столе. И безучастную фигуру, застывшую в золотистых утренних лучах солнца. "Этот остроухий сведёт меня с ума прежде, чем Ородруин окончательно погаснет," - промелькнуло в голове. Вслух же сын Глоина промолвил, старательно выговаривая слова на вестроне: -- Опять не спал всю ночь, полуночник. Почти полгода прошло, а ты всё не отпустишь. Скоро сам тенью станешь, вслед за Королем. Как я потом Махалу в глаза посмотрю? - он подошел к окну, глянул в смурное осенее небо и неловко опустил широкую ладонь на запястье эльфа. И невольно вздрогнул - кожа под тонким шелком туники была почти ледяной, словно не живой перворожденный стоял перед ним, устремив равнодушный взгляд на поля и равнины Гондора, а выходец из могильных курганов ранее оскверненной земли Арнора. Гном развернул его к себе, захватив оба запястья и заглядывая в глаза, прикованные к неведомой дали за окном: -- Послушай, упрямец, через тебя скоро луну будет видно! Поешь хоть немного, друг. Тонкие пальцы схватили, смяли ткань рубахи, вцепились в плечи с нежданной силой. Бледное, исхудавшее еще больше лицо приблизилось почти вплотную, зелёные блёклые глаза впились взглядом, словно в душу заглянули. Гном невольно поёжился под этим касанием, но не препятствовал и рук не отнял, только пальцы свои сжал аккуратнее, стараясь не причинять боли сильной хваткой. Губы разомкнулись в почти беззвучном шепоте, слова сухими листьями посыпались вниз мотивом поминальной песни, отчаянной мольбой. "На синдарине шпарит," - подумалось ему невольно. Он и понимал-то поток этой лихорадочной быстрой речи с пятого на десятое, только чего тут понимать? И так ясно: свихнулся эльф, потерял свою душу где-то по дороге из могильных склепов этого дворца, куда тело Короля отнесли. Хоть и говорят, что остроухие не болеют, да то не телесная немощь. И сделать тут ему ничего нельзя - древних рун не читал, слов заветных не учил, в травах понимает как какой-нибудь охотник из дикого лесного края. Он горько усмехнулся - скажешь тоже, лесного, ага... А сердце заходится от боли, как на него поглядит - истает скоро тот, как туман поутру, и никакая секира не спасет и щит не закроет надёжной преградой от тёмной тоски, от незримого лиха. Только и надежды, что вдова Короля знает какое-нибудь средство, отец ведь лекарь, по крови из древнего эльфийского рода. "Вот сегодня к ней и схожу, ушастый, не думай, что брошу с полдороги. Ты мне жизнь спасал не однажды, неужто такой малости для тебя не сделаю..." *** После похорон, на которых во всем Минас-Тирите стояла оглушающе-давящая тишина, синда не кричал, не бился в рыданиях, не напивался с другом или в одиночку на ступенях белого дворца; он просто исчез на месяц, бесшумно и незаметно растаял из толпы скорбящих. И никто не мог сказать, видел ли он всадника в плаще, выезжающего за кольцо стен - или только привиделось ему в вечерних тенях знобкого мартовского дня. И сам сын Глоина молча маялся неизвестностью и вымещал свои несказанные страхи на чучелах тренировочной площадки, разбивая их своей верной секирой в щепки, в мелкое крошево. Только голос сердца не заглушить свинцовой усталостью в конце дня и хмельное пиво тоже мало помогает: чуял гном, что рвётся душа у эльфа, словно натянутая сверх меры тетива. Знал, да помочь не мог - не было от него вестей. А потом в один из апрельских дней появился эльф в своих покоях, словно и не уходил никуда, точно в день смерти короля Гондора. Спустился в зал, обвел колдовским зеленым взглядом поминальный пир - и гном чуть элем из кружки не подавился от страха. Не было в этом взгляде его прежнего - словно мертвец вернулся из-за последней грани, холодным льдом над текучей водой стал этот взгляд. Хрупким ноябрьским ледком сковало живую зелень эльфийских глаз. Посмотрел синда на пир - словно к месту приморозил - развернулся в дверях и ушел к себе молча, ни слова не сказав. Так и молчит с тех пор. Молчит и смотрит из окна вдаль, на старую заброшенную дорогу, словно ждет чего-то. А еще не ест совсем, хоть силком корми. Только воду пьёт, ледяную и прозрачную, как слеза. Попробовал было гном накормить, да глянул эльф странными глазищами своими и рассмеялся - как серебро по камням зазвенело. Только от смеха этого таким морозом повеяло, самим снежным пикам Карадраса впору. Так и текли дни, месяц за месяцем, незаметно и неотвратимо копя в душе горечь и отчаяние. *** Гном глухо постучал и несмело переступил порог вдовьей комнаты, немного помялся на входе и решительно вышагнул к изящному витому креслу у окна. Тёмные, траурные занавеси колыхались под касаниями ветра. "И что они все в окно смотрят? Словно ждут кого...", - он вздрогнул, невольно вспоминая неживой взгляд эльфа. Дочь Элронда медленно повернула голову к вошедшему - и в её глазах гном с ужасом увидел то же выражение мёртвой скорби, словно боль разделилась на двоих, захлестнула удушливой волной и похоронила их обоих заживо. В горле сжало, глаза защипало предательской влагой - и слова как-то потерялись в этой просторной комнате, в теплом свете осеннего солнца, среди ломкой тишины обычного городского дня. "Да что же это, наваждение какое-то!", - вдруг рассердился на себя гном. "Я тут стою, как девка нецелованная, а он там в одиночестве и опять в окно уставился. И молчит, как зачарованный." Злость на себя поднималась красной волной и он сжал кулаки, шагнул к эльфийке ближе. Голос от волнения был похож на сиплое карканье: -- Скажите, госпожа, есть ли средство от душевных недугов у вашего народа? -- У нас один недуг - неизбывная печаль, - бледная улыбка исказила её губы. -- А лекарь - время, только оно смягчает наши потери, учит жить с болью, примиряя с неизбежным. Но покоя в этих землях не дано нам познать. -- Нету у меня времени, госпожа. Вы же сведущи в травах, может есть какой сбор, отвар... - он беспомощно смотрел в карие глаза, подернутые пеплом боли и за крепкими рёбрами жгло так, словно горел он на медленном огне. -- Дурман поможет на краткий срок. А что потом? Как ты поступишь, когда одной меры будет мало, и даже двух недостаточно? - она заглянула ему в глаза почти прежним взором, цепким и взыскательным. Сын Глоина опустил взгляд и только сильнее сжал кулаки. -- Есть одно средство, - она помедлила, наклоняясь ближе, -- Но захочешь ли ты воспользоваться им? - её глаза внимательно следили за собеседником. -- Какое?! - сердце опалило нежданной надеждой. -- Всё для него сделаю, только скажи что. Эльфийка склонилась к его уху и тихим голосом начала говорить. *** "Да что ж это такое, Махал их всех задери, эльфов этих! Все у них наперекосяк, да навыворот!" - мысли метались в голове, словно мыши в подполье при виде кота. "Как я ему такое предложу?! Да он же меня прирежет сразу, как зайца, даже слово не даст вымолвить в оправдание. О, молот и наковальня, что же делать-то теперь? Куда не кинься - всюду орки. И тянуть нельзя: ещё месяц не сменится, как уйдет эльф в свои Чертоги Ожидания." Что будет после этого, гном старался не думать - слишком жутко было помыслить о собственном безрадостном посмертии. "И когда успел меня приворожить этот остроухий негодник, - подумалось ненароком, - Вроде, некогда было - война, орки, битвы тяжкие, а вот поди ж ты, случилось как-то...". За этими безрадостными мыслями не заметил он, как ноги сами принесли к знакомой двери, чью поверхность за прошедшие месяцы выучил наизусть, до последнего сучка и прожилки, маясь ранними утрами около покоев и не решаясь сразу зайти в светлую комнату. В своей-то уже которую неделю не ночевал - не мог привыкнуть к тишине опустевшего дворца. Потому и кружил целыми днями по городу, заходя в казармы и таверны, заливая крепчайшим элем чёрную глухую тоску, лишь бы не видеть солнечных белых просторных покоев, не слышать шороха ветра в пустых галереях... словно умерли все в Белом Городе и остались они с эльфом одни среди стылых стен. Взгляд уперся в потертое дерево, руки оперлись о косяк и губы бездумно зашептали просьбы Великому Кузнецу. Гном невесело усмехнулся: тут впору было молиться самим валар, прародителям эльфов, чтоб вразумили своего потомка. Как ни крути, как не откладывай, а совершить изречённое придется, как бы потом ни было горько и мерзко на душе. И помоги синде его пресветлая Элберет, если все-таки не подействует это последнее средство - тогда уж лучше ему сразу в огонь шагнуть. Бородач сжал в кулаке малый мешочек, врученный эльфийкой, и решительно положил ладонь на медные завитки дверной ручки. *** Комнату закатным багрянцем заливало солнце - ткань на окно упрямый эльф вешать отказался, мол, негоже ему от света Анара таиться, да и веселее в солнечных лучах трапезничать. Гном скривил губы в почти-улыбке: весельем сейчас здесь и не пахло, о трапезе давно позабыто. Пахло чем-то стылым, холодным и равнодушным, словно инеем покрылось пространство вокруг перворожденного, забрало его в свой плен - и не отпустит, пока не высосет все силы, весь свет души. И даже горьковатый аромат лавандового масла на столике не перебивал этого запаха обречённости и тоски. "Вот Эру меня забери, даже в Минас-Моргуле было повеселее, там хоть орков можно было резать," - подумал гном и тут же оборвал сам себя. "Голова моя пустая, не о том думаю, не по тому делу печалюсь," - мелькнуло в мозгу. Обвёл взглядом вокруг рыжебородый и тут же увидел, что почти ничего и не переменилось в его отсутствие, разве что синда теперь в кресле застыл, напротив окна сидя. Подошел сын Глоина к столу не таясь, шумно так протопал, а тот даже ухом не повёл - как сидел неподвижно, так и сидит, в окно смотрит, словно и нет здесь никого. Вздохнул гном и в чашу горячего вина плеснул, самого сладкого и хмельного, как сын леса любит. Знаемо дело, в походе привычки его почти все выучил: как не подметить то, что скрывать и не думают? Задрожали было пальцы, вынимая мешочек эльфийский, но строго одёрнул себя гном: "Коли не сделаю сейчас, до смерти себя казнить буду. Да и после неё совесть покоя не даст, Кузнец свидетель." Размешал порошок не торопясь, как вдова посоветовала - и как огнем драконьим мысль ударила: "А не отрава ли? Кто её знает, эльфийку эту, может ревнует она сородича к покойному и сейчас отомстить хочет?" Губы искривила горькая улыбка - какое там ревнует, им вдвоём едва ли пару месяцев всего довелось побыть после Войны, да всё на людях, всё дела да заботы не давали толком словом наедине перемолвиться. Видел гном как остроухий смотрел на человека - на воду в сухой год так не смотрят, как он на него. Да только гордость и вежество у него в крови - и намёком не дал ему заподозрить свою тоску. А потом и слова лишнего не сказал, уехал с ним, гномом, в заповедный лес - показывать свои деревья, как и обещал. "Глупец высокородный! Обещание он сдержал..." - наугрим бессильно сжал кулаки над чашей, стискивая зубы, чтоб не застонать. "Да коли б ты на меня хоть единый раз так глянул... Ээх, да что толку мечтать!.." Не бывать им вместе, как Итиль и Анар не сойтись на небе; скорее Моргот с Йаванной на лугу плясать пойдут, похабные песенки распевая и птичек на много лиг распугивая. Грубые ладони обняли тёплую чашу и понесли, чуть покачивая, к замершему словно статуя эльфу. *** Безжизненные глаза с немым вопросом смотрели на полную винную чашу в своих руках. Эльф поднял недоуменный взгляд - и словно споткнулся взором о стоящего перед ним гнома. А тот руки на широкой груди сложил и смотрит пристально, густые брови сошлись над тёмными очами: -- Выпей вина, уважь нашу дружбу. И я с тобой выпью за павших в жестокой сече, в последнем бою. Почтим память ушедших безвозвратно, друг мой. Шевельнулись тонкие губы, но ни звука не сорвалось с них. Только взгляд зелёный помутнел ещё больше, словно густым дурманным туманом озера затянуло, да упал с губ тяжкий вздох, от которого морозной дрожью по спине пробрало. Повернулся гном, налил и себе полную чашу из того же кувшина, и вновь на синду посмотрел, пытаясь в ледяные глаза заглянуть. Глядит эльф вроде бы и на него, да словно не видит - пуст его взгляд, как у слепца больного. Вздохнул гном тягостно, поставил своё вино и широкая ладонь мягко легла поверх холодной узкой кисти и длинных пальцев, и голос зазвучал ласково, как ребёнка уговаривал: -- Что же ты, сын леса, другу и слова не скажешь? Вино сам выбирал, не отказывай, друже. Эльфийские зелёные поволочные омуты снова на него обратились и словно бы тень улыбки на них набежала, да растаяла за один удар сердца. Скрипнул зубами гном, на синду с тоской глянул - да и смахнул кувшин со стола одним широким махом на мозаичный каменный пол. Брызнули расписные осколки, растеклось кровью хмельное озерцо - а эльф и бровью не повёл, не моргнул, даже не вздрогнул. Только пальцы крепче на чаше сцепил, да губы опять неслышно задвигались. Подошёл гном ближе, почти к самым губам сидящего склонился, силясь разобрать тихую путаную речь, да куда там - только отдельные слова синдарина и понял: что-то про лес, воду, тьму и холод эльф толковал, да упомянул про огонь и кровь ненароком. И показалось ему, что от кожи остроухого будто стужей январской повеяло: по губам тенью скользнуло, пощекотало лёгким касанием по щеке, вдоль шеи потянуло к сердцу холодную лапку - да и свернулось внизу живота обжигающей змейкой. Отпрянул было гном, только увидел что взгляд эльда пуст по-прежнему - и решился: тут уж ждать нечего, сам он пить не будет, а напоить надо. Положил ладони на его руки и чашу до своего рта поднял, глотнул неспешно - и приник к бледным узким губам, зелье в эльфийский рот вливая. Взглянул из-под ресниц на его лицо - и чуть сам же это зелье не проглотил: не было в тот миг ничего прекраснее изумлённо распахнутых колдовских глаз, отливающих молодой травой сквозь поволоку горькой тоски. Грубые пальцы сами легли на тонкое горло, погладили нежную бледную кожу и провели вниз, до подшейной ямки, заставляя проглотить питьё. Ладонь двинулась было дальше, под ворот туники, да опомнился гном и убрал непослушные руки за спину, боясь сейчас натворить вовсе непотребное и непоправимое. Отошел шага на два назад и стал наблюдать пристально за товарищем, как эльфийка посоветовала. Тот сглотнул медленно, поморгал недоуменно и вперил взгляд в застывшего гнома. На щеках его стал разливаться лихорадочный румянец и эльф ещё сильнее заморгал, облизывая губы от остатков вина. Пальцы одной руки все ещё сжимали чашу, словно боясь уронить драгоценный напиток, ладонь другой бездумным ласкающим касанием поглаживала её край. А сын Глоина так и прикипел глазами к этим неспешным размеренным движениям, сглотнул с трудом, чувствуя как сдержанность и самообладание летят прямо к Балрогу в Изначальную бездну. "Что ж ты делаешь, остроухий, - хотелось закричать ему, - Прекрати немедленно, я же... " Голодный стон сорвался с его губ, пальцы с силой сжались в кулаки, пытаясь удержать жаркую волну, опаляющим пламенем разливающуюся по телу. Эльф посмотрел всё так же пристально и ещё раз облизнул губы розовым узким язычком - словно кошка умывалась, - и это стало последней каплей в чаше его терпения. Глухо и неразборчиво рыкнув что-то на кхуздуле, наугрим в два шага сократил расстояние, подойдя вплотную, вынул узорную чашу из пальцев да не глядя отставил на подоконник и одним движением подхватил друга с кресла, аккуратно перехватывая такое легкое тело и прижимая к себе. Пальцы ощутили прохладу кожи через тонкий шелк одежды, хриплое дыхание пошевелило светлые волосы склонившейся на его грудь головы, пахнущие неведомыми цветущими травами. Гном судорожно сглотнул, чувствуя тонкий костяк и жгуты сухих сильных мышц под руками. "Исхудал-то как, одни кости да жилы остались! Только бы не сорваться и не навредить ему сейчас," - пронеслось в голове ярким всполохом и гном, не чувствуя ног, направился к кровати. "Трудно тебе будет в этой бескровной битве, гном, но выхода иного нет, - словно наяву, рядом звучал эльфийский голос, мягкой музыкой разгоняя горячий туман в голове. - Если не пробудишь его сердце от ледяного молчания, то ещё вернее убьёшь это тело, что сгорит в скоротечной горячке. Ни один лекарь тогда не поможет, будь он хоть из самих Валар. Наш дар и наше проклятие - единственная в жизни любовь, и очень мало кому из нолдор и синдар довелось полюбить вновь после утраты. Даже Чертоги Мандоса не сотрут из памяти пламени этого чувства. И это же яростное пламя сжигает нас, не находя выхода. Люди милосердно забывают со временем, гномы - забываются в творении и огне горна, но мы обречены помнить всегда. Не повреди его роа поспешностью, не оттолкни сердце грубостью - у тебя ещё есть надежда. Согрей его своим светом, сын подгорного царства - и ты никогда не пожалеешь. Горько мне будет оплакать душу ещё одного сородича, если ты не справишься." *** Путь до постели показался ему вечностью, выстланной огненными бичами балрогов, невозбранно гуляющими по телу обжигающими волнами. Сцепив зубы, гном осторожно положил синду на жемчужно-белые простыни, провёл ладонью по плечу, ощущая бархатистую гладкость холодной кожи под тканью. На щеках его цвел болезнено-яркий румянец, губы из бледных стали цвета октябрьской рябины под снегом. "Если я... прикоснусь, ответит ли он?" - гном наклонился и аккуратно накрыл его губы своими, стараясь не испугать, слыша только своё судорожно бьющееся под рёбрами сердце. Холодные пальцы несмело легли на его плечи поверх рубахи, двинулись было к шее - и крепко впились в напряженные мышцы, когда сын Глоина неосторожно углубил поцелуй, раздвигая губы, стараясь проникнуть дальше в тёплый манящий рот. Гном замер, но не отстранился, только руку поднял, поглаживая синду по плечу своими твёрдыми теплыми пальцами, стараясь успокоить, унять тревогу в расширенных зрачках. Большая ладонь ласкающим касанием прошлась по ключице, вновь вернулась на плечо, потом осторожно прикоснулась к щеке и прошлась выше, к острому уху, легко очерчивая контур и отводя паутину золотистых волос. Гном оторвался от алеющего рта, перевёл дыхание и отвел взгляд, краем глаза заметив, как эльф опять непроизвольно облизал губы - и скользнул холодными ладонями по его горячим плечам вниз. "О, Эру, он меня точно с ума сведёт сегодня! Элберет его в Эндорэ, да Махал через..." - мелькнула шальная мысль, когда руки сами, без участия разума, сгребли остроухого с кровати и осторожно посадили на колени устроившегося на краю постели гнома. Тот замер было, настороженно смотря на руку, поддерживающую его под спину, но вырываться и протестовать не спешил. Медленно, словно во сне, ладонь эльфа угнездилась на плече наугрима, поглаживая и разминая сведенные судорогой напряжения мышцы, изучая рельеф и будто стараясь разогнать вязкий дурман захватившего сознание возбуждения. Тонкие прохладные пальцы невесомо скользили по льняной рубахе, нажимая на кожу осторожно, будто заклинание выписывали. "Словно птичка крылом касается," - подумал гном и повёл пальцами вверх по желанному телу, по дрожащим под дыханием рёбрам, по плечам под тонкой тканью туники. Сжал это тело под руками сильнее, не в силах сдержаться, да услышал хриплый выдох, что тихим ветерком пролетел, на самой грани слуха. Сам себе не поверил сын Глоина, поднял взгляд - и увидел судорожно сжатые губы эльфа, почти до крови прикушенные. Оборвалось как-то вдруг внутри, обнял он крепко, бережно склонил к себе золотистую голову и поцеловал так, как и гномок не целовал никогда. Мягкие губы синды сами раскрылись навстречу, будто приглашая - грех ему было не воспользоваться, не распробовать сладкой глубины. Язык скользнул дальше, изучая, трогая узкий, чуть шершавый язычок эльда, сплетаясь с ним в несдержаной ласке. С трудом оторвался он от потеплевших губ, лизнул их напоследок с глухим урчанием, провёл пальцами по заостренному кончику уха - и увидел разлившиеся почитай во всю зелень тёмные шальные зрачки, словно омуты в лихолесской чаще. Улыбнулся гном довольно: все ж не поздно ещё, оттаивает остроухий потихоньку, главное сейчас - не торопиться и не напортачить , когда дело только на лад повернулось. *** Горячие руки двинулись к шелковистому блеску волос, погладили нежно, ловко запутались пальцами в сияющих прядях и ласково чуть потянули назад, открывая молочную точёную шею. Гном неспешно провёл губами по тонкой коже, борясь с желанием укусить нежную плоть, и снова поцеловал, вбирая с дыханием запах весенних цветов и луговых трав. Спустился дальше, до самого разлёта изящных ключиц и, оглаживая крылья лопаток, проводя вдоль хребта и словно пересчитывая позвонки пальцами, - не удержался, прихватил зубами ключичную косточку, тут же зализывая укус торопливо и жадно, проводя ладонями выше по пояснице в отвлекающем касании . Эльф замер на долю мгновения, приоткрыл губы - а потом выгнулся в ласкающих руках с таким отчётливо-молящим хриплым стоном, что в глазах у гнома враз помутнело. "Как кошка лесная, право слово, и не надумаешь, чего захочет..., " - невольная мысль как лавой по коже прошлась. Пальцы перворожденного накрепко вцепились в плечи, провели жесткую дорожку по загривку и скользнули на спину, прижимая своё тело вплотную, почти выжимая воздух из лёгких. Широкие ладони гнома как-то сами легли на худые бёдра, придвинули теснее, огладили медленно, с нажимом, и вернулись обратно на поясницу, надёжно охватывая в объятии. Синда, наконец, сфокусировал плывущий взгляд и впервые за несколько месяцев посмотрел на гнома осмысленно, с каким-то пронзительно-шальным отсветом в глазах и совсем уж неожиданно припал устами к его рту, застонал сладко, провоцируя на огненную ласку требовательных губ, незаметно и цепко обвил ногами мускулистое приземистое тело. Гном рыкнул, сильнее сжал бёдра под ладонями и не выдержал, толкнулся коротким плавным движением, через одежду явно ощущая чужое возбуждение. Шершавые пальцы нетерпеливо потянулись к поясу мягких домашних штанов, распутали завязки и, помедлив, нырнули внутрь, удобно ложась на прохладные ягодицы, поглаживая и сжимая давно желанную плоть. Губы снова двинулись по бледной коже, выцеловывая прихотливые узоры на шее, ладони проникли под тунику и, комкая ткань, плавно поднялись по изогнувшейся под касанием спине на плечи. Слух уловил ещё один приглушенный стон, и гном незаметно усмехнулся: вчера лишь во сне и мог мечтать о таком, а сегодня эльф стонет и мурлычет под руками, напрашиваясь на ласку, подставляя бока и губы жадным прикосновениям. "Дивный народ эти эльфы, как есть дивный..." - дальнейшая мысль потерялась перед напористым танцем узкого эльфийского языка, словно мимоходом забравшегося в горячий рот. Прохладные касания кружили по губам, касались нёба и дразнили прикосновениями, ещё сильнее разжигая огонь желания внутри, забирая последние крохи разума и сдержанности. Широкие ладони вновь прошлись по упругим бледным полукружиям и надавили, сминая собственническим движением, скользнули дальше, отодвигая ткань и добираясь до самого нежного и чувствительного места... и замерли, когда эльфа буквально подбросило на коленях, изогнув совсем уж невозможной дугой. Громкий гортанный стон сорвался с алых зацелованных губ - и был безжалостно задавлен, словно он боялся обнаружить свою слабость, не желая признаться самому себе в запретном влечении. Гном снова потянулся к его губам, целуя так мягко, как смог, успокаивая мелкое учащенное дыхание и слизывая бисеринки проступившей крови, неотвратимо выбирая воздух из легких и замещая эту тревогу своим спокойствием гранитного монолита. Руки обвили бережно хрупкое тело и одним движением переместили на широкую постель, вновь сминая прохладные льняные простыни. Мягкий шелк вышитой эльфийской рубашки зашелестел, спадая около кровати, и гном отстранился, судорожно выдохнув и обводя взглядом поджарый торс, острые плечи и тонкий абрис ключиц. Синда затих на малое время, посмотрел пристально в глаза своим невозможным листвяным взором, а потом текучим движением потянулся следом, сцапал за руку и притянул к губам, целуя огрубевшую от молота и секиры ладонь, спускаясь незаметными лёгкими поцелуями к пальцам. Вобрал между губ один палец, обвил влажным языком, забрал в плен и второй, слегка прикусил их зубами - и легко потянул на себя враз оторопевшего гнома, словно разрешения испрашивал. "Родной мой, да что ж ты творишь со мной..." - дыхание разом перехватило и крепкие белые зубы вцепились в губу, болью этой пытаясь удержать своё тело, что желало немедленно вжать синду в простыни и брать... брать до темноты в глазах, до сиплого хрипа с искусанных губ, до чёрных синяков на молочных бёдрах... "Не повреди его роа... не оттолкни его сердце..." - всплыло в памяти да как холодной морской волной окатило, сняло морок тёмной страсти, привело в чувство - и выбросило из помраченного красного марева. Глубоко вздохнул сын Глоина, повел пальцами по прохладной коже, чуть касаясь - и так осторожно, будто разбить боялся. "Я лишь гость, не хозяин этому телу," - пролетело в сознании, - "И поведу себя как учтивый гость, Кузнец свидетель. Свершу необходимое - и уйду, чего бы мне это ни стоило...". Наклонился гном, повёл губами по теплеющей под прикосновениями плоти, смял в кулаке прохладу простыней - и прижался к худому бедру губами, грубой ладонью оглаживая мраморную гладкость, сжимая мягко и ласково, ведя горячими поцелуями доверху, до самой бедренной косточки. Оторвался гном на мгновение, глянул в любимые омуты глаз - а там уже и живой зелёный огонь разгорелся, заполыхал на скулах и ключицах ярким румянцем, сорвался нетерпеливым стоном с горящих искусанных уст. "Красив, как восход солнца над горами... и как утренний сон, непостоянен..." - обожгло его мыслью, непрошенной и горькой. "Ну, да пребудет милость валар с ним. Бери что дают, гном, да не жалуйся - воспоминаний тебе до смерти хватит. А там и Дагор Дагорат наступит, не до мыслей глупых будет." Руки сами плавно двинулись вниз по бёдрам - и вскоре жемчужно-серые штаны из мягкой ткани заняли своё место возле сброшенной на каменный пол туники. Жадные губы вновь двинулись в своё путешествие, лаская и щекоча, покрывая нетерпеливыми поцелуями оживающее тело, проводя влажную дорожку по животу и дальше вниз, всё дальше... Цепкие пальцы эльфа вплелись в спутавшиеся рыжие пряди, судорожно перебирая и стискивая косицы гнома, не принуждая, но поощряя такие невозможные и сладкие ласки, а исхудавшее тело плавно подалось ему навстречу, изгибаясь виноградной лозой, прижимаясь в извечной жажде - и с родных тёплых губ слетел тягучий и просящий стон. *** Сын Глоина медленно развёл колени синды, огладил неторопливо и нежно, провёл по тонкой чувствительной коже изнутри бедра, лаская и осторожно прижимая к постели нетерпеливо дёрнувшееся тело и, медленно склонившись к напряженно-жаждущей плоти, вдохнул теплый и пряный манящий запах с малыми нотками хвойной горечи. "Сердце моё, ради своей Элберет, не торопись! Только не сейчас... Не спеши, дай мне насладиться краткими мгновениями нашей близости." - в глазах его вдруг закипели непривычные и непрошенные слёзы. "Потому что потом и этого не будет. Ничего больше не будет. " - с оглушающей ясностью вдруг понял гном. Губы коснулись тонкой кожицы жемчужно-розового ствола, прошлись по длине, сомкнулись вокруг головки и двинулись вверх, обнимая плотно и бережно, лаская широкими касаниями языка, снова и снова обвивая влажным тянущим жаром - и погружая плотно сбитое мускулистое тело будто бы в расплавленную магму, прямо вслед за стонущим и бьющимся в сладком полубеспамятстве под ним эльфом. Узкие кисти незаметно выпутались из рыжего пламени кос, легко коснулись висков гнома, прижались тонкими пальцами - и будто наяву повеяло близкой прохладой речной воды, зашумели под утренним ветерком новорожденные вешние травы, соловьиными трелями зашлись близкоцветущие кусты черёмухи... Касанием легче птичьего крыла скользнула в голову чья-то отчётливая мысль: "Не останавливайся, прошу... забери мою зиму... забери мою боль... Возьми её из этого тела и оставь там свой огонь... Оставь мне себя... Прошу тебя, meldo!.." Глаза гнома потрясённо и неверяще расширились: эльда же только что назвал его... "О, мать твоя Варда, такого никто из моего народа не слышал уже и не считано, сколько лет. Да что там лет - веков!.." - мысли моментально спутались и заскакали заполошными дроздами, обгоняя одна другую. Он длинно и судорожно вздохнул, непроизвольно сильнее сжав губы при движении - и услышал как эльф снова долго и сладостно застонал, комкая в пальцах его рыжие растрёпанные косицы, толкнувшись бёдрами в прижимающее к постели массивное тело, в умелый горячий рот. Пальцы широкой гномьей ладони вновь ласково огладили бледное бедро, повели до паха, скользнули вниз и осторожно прикоснулись к желанному месту на любимом теле. И одновременно другая рука придержала твёрдым касанием подавшегося вперед синду, не давая наслаждению перелиться через край и закончиться так скоро. Он чуть отодвинулся, выпуская его плоть из плена губ, но не отпуская бёдер, и пытаясь окинуть единым взглядом и растрёпанные волосы эльфа, и искусанные в нетерпении яркие губы, и чуть дрожащие под ощутимой ночной прохладой плечи, однако ж пальцы остроухого тут же крепкой хваткой впились в ткань рубахи у шеи и нетерпеливо задёргали на себя, пытаясь одновременно стащить её с широких плеч и притянуть ещё ближе к себе непокорного гнома. Мозолистая ладонь легко легла на тонкие пальцы, коротко погладила костяшки, слегка прижала к перекатывающимся рельефным мускулам и успокаивающе скользнула на запястье в нежной ласке, захватила в плен, отвела от горячей сухой кожи - и тут же сухие губы прижались к бьющейся жилке, жадно ощущая частящее биение, словно воду в знойный полдень. "Мой... люблю... мой!.." - кричали жадные тёмные глаза, страстно оглаживающие обжигающим взглядом лежащего на сбитых простынях эльфа. Широкая кисть провела по молочной уже тёплой коже - и поймала другую руку перворожденного, неторопливо поднося к жаждущим губам изящную и жилистую кисть лучника, неспешно перецеловывая косточки пальцев... *** Поцелуи отдавали полынной горечью, будто не осеннего, ещё светлого утра ожидал гном, а мучительной казни своей, неизбывного позора за непростительную вольность, наказанием за которую - только смерть. "Хоть на одну ночь, но мой... а там, ежели прогонит... Домой не вернусь, незачем... родных тревожить своей тоской?.. Можно к людям податься, в войско граничное около Харада уйти - авось убьют скоро... И свет не мил... сил нет без него быть..." - в голове метались сумасшедшими птицами мысли, а пальцы уже вновь несдержанно и сладко ласкали и кожу стройных бёдер, и тайное местечко между ними, вырывая у любимого эльда приглушенные стоны и всхлипы, раскрывая томительно-желанное тело ещё неизведанному ранее - своей неуемной и горькой любви. Он медленно, недовольно повёл плечами - рубашка мешала, отгораживая от манящей кожи, от желанного тепла, пусть и дарованного на краткую ночь. Гном подался вперёд, ещё ближе придвигаясь к податливо раскрытому телу и единым движением скидывая преграду куда-то в сторону, торопливо избавляясь от ненужных штанов - и не отрывая взгляда от зелёных лучистых глаз, затягивающих в свою глубину и обещающих такие невозможные высоты, что дух захватывало и где-то внутри натянутой струной вибрировал плотный обжигающий клубок незнакомых чувств. Наугрим торопливо устроился коленями на широкой постели поудобнее и в который раз огладил тёплые разведённые бёдра и молочной белизны ягодицы, склонился к паху и широким мазком лизнул сжавшийся вход - эльф сдавленно охнул и непроизвольно подался навстречу горячему языку, вцепляясь в простынь. Рука гнома ощупью нашла на столике флакончик с лавандовым маслом и он не скупясь вылил на пальцы изрядное количество терпкой жидкости, стремясь облегчить для эльда опыт близости с мужчиной. Вдохнул глубоко, словно в ледяную воду прыгал со скалы - и осторожно вошел пальцем в тесное пространство тела, коего желал больше всех драгоценностей этой земли, сильнее чем можно жаждать всё золото Арды; ибо что хладное золото, когда живой белый пламень разметался сейчас на этих подушках - только руку протяни - опалит без боли, согреет без огня... вечность подарит за единый миг. Но и одним взглядом погрузит во тьму, черной кровавой яростью затмит взор - и так же легко сожжет в прах душу, без надежды вернуться в чертоги Ауле-Кователя. Плавно и неторопливо разминая сжатое колечко мышц, он толкнулся вторым пальцем - и услышал такой длинный и молящий стон с искусаных губ, что аж в паху нестерпимо заныло от тёмной жажды. Закусил губу сын Глоина, сдерживая недостойное желание смять хрупкое тело стремительным порывом, как напористо и неотвратимо сминает хирд ряды вражеских воинов, и опять в зеленые глаза посмотрел - не больно ли ему? Поволокой туманных озёр разлились эльфийские очи, закружили и снова тихий шёпот в уши влетел: "Смелее, сын горы... холод сжигает ... Не дай ему добраться до сердца... прогони его своим огнём... Забери меня...". Рука лучника метнулась и крепким касанием перехватила другое запястье, большой палец провёл по жилам, слегка надавливая, уговаривая да упрашивая о том, чего и сам гном желал с неменьшей силой. Твердые пальцы кузнеца и воина глубже проникли в расслабляющееся тело, согнулись и легко прикоснулись к заветному месту... нежно погладили, снова и снова чуть надавливая и вызывая волну дрожи, а синда только шире распахнул глаза, когда его выгнуло долгожданной судорогой наслаждения, выбивая воздух из груди - и от этого зрелища сквозь плотно сжатые зубы гнома слетел полузадушенный жаждущий стон. "Вроде ничего и не сделал ещё, только целовал да ласкал, а вот поди ж ты... " - молча изумился наугрим. Касание повторилось, удваивая для перворожденного нежданную сладкую пытку, заставляя рывками подаваться на умелые пальцы и тихо, сбивчиво шептать невнятные просьбы, цепляясь за мятые простыни, за крепкую мускулистую руку, пытаясь дотянуться до его недостижимых губ, поймать тяжелое дыхание - и выплеснуть до дна всю щемящую и леденящую горечь, что застыла колючим комом в горле, мешая жить, дышать, надеяться. Наклонился гном над дрожащим эльфом, огладил жесткими колючими пальцами скулу, прикоснулся губами к его полуоткрытым устам - и как в омут, упал в жадный опаляющий поцелуй, будто недостающим воздухом под землёй был он для него или водой в иссушенной зноем харадской пустыне. Припал синда жадно, настойчиво, со стоном прикусил губу до крови - он и опешил поначалу, уступая негаданному напору и гадая, что за камень по темечку остроухого стукнул. Да только недолго воин гадал: обвились вкруг него жилистые руки, притянули близко, ко лбу под рыжими прядями бледный эльфийский лоб прижался - и опять в разуме словно ветерком весенним потянуло, пронеслось отчаянной птицей "Не медли... холодно... Возьми, meldonya!.." *** Сжало в груди замершее вдруг заполошное сердце, дыхание перехватило от нежности напополам с неведомой грустью, когда глянул гном на стонущего под его руками остроухого: "Не отпущу, пусть лучше убьёт потом... Не отдам никому, пусть что хотят говорят... ". Прижал теснее к себе, коротко поцеловал искусанные губы и шепнул на вестроне в острое ухо: "Больно будет, упрямец, куда торопишься?.." Цепкие сильные пальцы отпустили плечи, пролетели касанием по спине, мягко погладили загривок - как пихтовой веткой по коже провели - и снова вплелись в растрёпанные косицы у висков, привлекая ещё ближе косматую пламенеющую гномью голову. Понял сын Глоина и прижался теснее к виску лучника, да только готов не был - как ледниковой воды с горной вершины глотнул запалённым горлом: выстудило вмиг нутро и до самого сердца пролегла такая тоска, что хоть вены зубами грызи - не избудешь проклятую, будто тьмой насланную кручину, что стоит перед глазами удушливой дымной пеленой, забирая и свет Анара, и сияние вечных звёзд в небесах. Отстранился эльф и в глаза глянул, а у него и слова не нашлось - свело, сморозило губы, как ледяной коркой запечатало и воет надсадно под сердцем отголосок его боли, как кривой ядовитый орочий кинжал под ребром проворачивается. Сцепил гном зубы, вдохнул сиплым хрипом сквозь непослушное горло - и с размаху мыслью ударило, как молотом на щит натолкнулся: "И это он столько месяцев терпел?! Да как жив ещё, Эру Единый! А я, глупец скудоумный, ещё медлил да молчал столько времени, по тёмным гондорским кабакам тоску заливая!.. ". Притянул он эльда свободной рукой ещё ближе, вывел на пояснице горячие узоры пальцами, пока губы виновато ласкали нежный рот да вели свой грубоватый танец с шершавым эльфийским язычком. Пальцы другой руки помедлили немного и разошлись в гибком теле, впуская к себе третий, двигаясь вместе размеренно и постепенно набирая темп, нетерпеливо касаясь тесных горячих стенок, ибо выдержки у гнома осталось совсем на донышке и выгорала она стремительно, как шлак над расплавленной сталью. Неохотно отпустил кузнец припухшие от ласк губы, провёл рукою по отведённому в сторону бедру, поцеловал тонкую кожу у колена - и убрал пальцы из плена растянутых мышц, плавно толкаясь горячей напряженной плотью в долгожданный манящий жар, входя уверенно и осторожно, стараясь сдержать неодолимое желание вбиваться без меры, до беспамятства в жилистое эльфийское тело под собой. Замер гном, давая ему освоиться с непривычными ощущениями и подался назад, но не пустили - обвились вокруг поясницы сильные длинные ноги и притянуть поближе попытались, да только упёрся он руками в постель, не давая эльда воли навредить себе. Наклонился аккуратно, вплотную к губам и тихим шепотом промолвил: "Не дури, остроухий, это тебе не с ветром в догонялки по ветвям играть! Порву ведь ненароком... слезами умоешься...". Нахмурился сын горы строго, в мерцающие глаза глядя, да и припечатал тонкие запястья к разворошенной постели, выцеловывая тонкое горло с трепещущей жилкой, пылающими губами ощущая нарастающий в его глубине стон - и начал мягко двигаться в жаркой тесноте любимого тела, покачиваясь над распростёртым на простынях эльфом, выплёскивая клокочущее под кожей нетерпение, плавящее нехваткой сжимающих плечи обьятий. Толкнулся глубже, замер на мгновение - и повторил толчок, собирая с прикушенных губ долгий сладкий стон, и возвращая его прямо в сомкнутые рдеющие губы, раскрывая их языком, подобно послушно подающемуся телу под собой. Провёл шершавыми ладонями по тонким запястьям, по предплечьям, отпуская их из пальцев и чувствуя, как хваткие тонкие кисти лучника пробегают по рукам, касаются плеч - и сплетаются вокруг шеи в твердом объятии, что только смерть разорвать в силах. Зелёные глаза почти закрыли густые золотистые ресницы, припухшие губы прикусил ровный ряд белых зубов - и гном сдавленно охнул, ощутив встречный толчок сухих горячих бёдер и услышал приглушенный просящий стон, похожий на глухой птичий крик. Не утерпел он, поспешно отстранился и толкнулся снова - и поймал с мягких полураскрывшихся губ еще один томительный всхлип, такой желанный, такой нужный, что сердце на миг замерло пойманной птицей, а потом забилось часто и радостно, омывая горячим пламенем мускулистое тело вместе с прижимающимся к нему телом синды. Ниже наклонился наугрим, уткнулся носом в тонкую шею сразу ж над ключичной косточкой, вдохнул шумно и жадно его невесомый травяной аромат, словно воздухом горным надышаться не мог, и прижал эльфа к простыням - понял, что меж их влажных движущихся тел скользит напряженная жемчужно-розовая плоть перворожденного. Широкая ладонь осторожно коснулась тонкой кожи у основания, обхватила, провела до вершины и блестящий от масла палец гнома коснулся головки, обвел её нежным движением, размазывая сочащийся из отверстия сок, и повторил касание опять, желая доставить наслаждение любимому, неотрывно смотрящему в тёмные провалы его зрачков. Кисть наугрима заскользила быстрее, чуть сжимая пульсирующий ствол, в такт своим размеренным и частым толчкам, и он почувствовал как вокруг его плоти плотно смыкаются мышцы, как тонкие пальцы царапают мощь напряженных плечей - и маленькие капельки крови скатываются вниз, пятная прохладный лён - и как выгибается под ним лёгкое тело в пламени оргазменного безумия, как по пальцам течёт тёплое жемчужно мерцающее семя... такое сладкое... такое желанное... услышал высокий длинный и хриплый крик наслаждения, вырвавшийся из эльфийского горла. Гном качнулся снова, подаваясь назад и опять входя в пленительно горячее нутро, чувствуя только сжимающие его мышцы, только тёплую кожу бедёр под пальцами руки, только неотступный взгляд горящих колдовским зелёным огнём, струящихся живым пламенем глаз... теряя ощущение времени, мира вокруг, своего тела в сплетении их тел... погужаясь с головой в кипящее пламя неведомого ранее удовольствия, сгорая в нём до лёгкого пепла - и поднимаясь вместе с играющим тёплым весенним ветром выше вершин Серых гор, к ласковому свету Анара, прямо в огромное сердце Создателя мира. Так, бережно и нежно прижимая к себе вздрагивающее влажное тело синда, он и погрузился в тёплую, мягкую и ласковую тьму сна. *** Очнулся гном от предрассветного ветерка, залетевшего в открытое окно и ласково тронувшего непослушную рыжину густых кудрей. Пошевелился лениво, ощущая непривычное неудобство в затёкших мышцах и увидел, что лежит на длинном худом эльфийском теле, тёплом теперь, живом и горячем - и ещё понял, что так и не покинул своей плотью желанной тесноты. Покраснел сын Глоина, непривычно трепетно провёл шершавыми пальцами по бедру, и несмело поднял взгляд, с опаской всматриваясь в смеженные здоровым сном веки. Не грезил синда, как обычно у его народа заведено в ночную пору, а спал обычным глубоким сном человеческим. Засмотрелся гном: на ресницах его дрожал зыбкий лунный свет, обнимал мягким сиянием изящное тело, разливался над спутанными в ласках золотистыми волосами, ласково целовал припухшие от горячих поцелуев губы... Отнял он неохотно руки от эльфа, а у того на коже уже распустились цветными пятнами синяки - на бедрах, на боках, на тонких запястьях... Отвёл наугрим глаза, засопел виновато, да что поделать - хрупок лесной народ, не по грубым железным гномьим рукам, привычным к молоту и кузнечным щипцам, с легкостью гнущих пальцами лошадиные подковы и ударом кулака забивающих гвозди в человечьи дубовые столы. Осторожно отстранился, стараясь не потревожить чуткий сон лучника и, чуть касаясь, провёл по стройному бедру пальцами, запоминая напоследок и мягкость кожи, и теплоту исцеленного тела, и цветочно-пряный запах волос. Кинул взгляд за окно - на светлеющем небе таяли первые звёзды, уступая полотно Варды набирающему силу свету новорожденного солнца. "Дело моё слажено, пора и честь знать. Теперь-то уж я точно за него спокоен, оттаял остроухий. А перед своей смертью не надышишься, знамо дело." - в голове молоточками стучали непослушные мысли и казад медленно перевёл взгляд на приоткрытые губы эльфа, борясь с желанием в последний раз поцеловать карминную сладость. Он неохотно сполз с постели и, не отрывая от синда взгляда, не глядя натянул рубашку и штаны. В голове шумело как после доброй бочки выпивки, пальцы путались в завязках и не желали слушаться, а в голове билась одна настойчивая мысль: "И вот теперь - уйти?! Когда он ответил мне, пусть не по своей воле, и - уйти?..". И сам себе сказал, непреклонным утёсом выстраивая оборону: "Да. Теперь - самое время уйти. Не видеть холода в любимых глазах, не слышать презрения в голосе. Не молить о смерти от любимых рук. Самое время... Умереть самому, по своему выбору." Но не сдержался, наклонился слегка над изголовьем и коснулся приоткрытых уст, срывая последний, уже прощальный, поцелуй. Теперь его ждала замерзающая в осенней грязи дорога и тяжким грузом давящая на плечи усталость, да холодная стынь одиночества, что теперь всегда рядом, сколько бы вокруг ни было людей ли, гномов или ещё кого. *** Четвёртый день кузнец шагал по застывшим ночью лужицам на обочине тракта, всё дальше и дальше удаляясь от померкших теперь белых стен Минас Тирита. Знобко моросил мелкий осенний дождь и утренний морозец всё чувствительнее покусывал не прикрытые ничем руки. Верная секира приятной тяжестью оттягивала плечи, да на поясе висел испытанный не в одной стычке эльфийский кинжал, напоминая о прежнем владельце вязью переплетённых буковых ветвей и листьев на рукояти. Лошадь гном не взял - что его Песчинке делать на осенней распутице, ещё ногу подвернёт верный пони, да так и не хватятся его дольше, коли лошадь в тёплом стойле гондорских конюшен. Всё холоднее и холоднее становилось на сердце, словно всю зимнюю стужу Арды он выпил с любимых губ, уберегая от смерти - да и забыл навсегда о тепле и солнце в ночном сумраке эльфийских покоев. Будто в лихорадочный сон погрузился и теперь морозит его ознобом, колотит злой простудой, и нет лекаря от такой болезни. "Эх, лекарь-то есть, только лечить не будет. Разве что прирежет из милосердия, как больного старого пса." - мысли сына Глоина были невесёлыми и стылыми, под стать всем его последним дням и ночам. Из города он вышел как мог незаметно, стараясь ступать осторожно и бесшумно окованными в сталь башмаками, обвязанными старой ветошью - незачем безутешной вдове знать, что один из их братства покинул её наедине со свежим горем. И лучше он переждёт иссушающую само нутро жажду где-нибудь в одиночестве, чем потревожит её хрупкое эльфийское сердце новой потерей. Не ему судить нравы эльдар, но меж Королевой и его любимым лучником не было вражды, словно любовь к единственному смертному человеку стёрла разность их эльфийской крови, оставив только горько саднящую боль утраты. "Тебе-то что с того? - мелькнуло в мозгу, -- Ты его уже потерял. Навсегда. Да и не владел им никогда по-настоящему." Холодная лапка на сердце сжалась сильнее, срывая с губ приглушённый стон. "Не владел... Никогда не владел... Ни сердцем, ни телом. А ночь... Да что ночь, в его жизни таких ночей было, наверно...". "Сто лет - мгновение в жизни эльфа..." - так когда-то сказал Владыка Лихолесья Королю-под-Горой. И так Подгорный король сказал его отцу, Глоину, когда возвратились они из лесного плена и в таверне Озерного края разливали человеческий жидковатый эль по кружкам, пытаясь забыть сухую тьму эльфийской темницы. Отец-кузнец не видел, но знал, что в глазах его Короля в тот момент плескалась та же чёрная глухая тоска, что и у его сына поутру, там, в напитаной робкими восходными лучами светлой эльфийской спальне. И от этой неотвязной тоски хотелось выть, кататься по мёрзлой земле и рвать свои жилы зубами, находя странное успокоение в острой телесной боли. Гном свернул с обочины, высматривая среди бесконечных холмов группу деревьев или хотя бы кустов чтобы укрыться - первые звёзды уже появились на небесном полотне, изливая на землю умиротворяющий серебристый свет. Небольшие заросли незнакомого кустарника, усыпанного белыми розетками поздних плодов, вокруг одиноко стоящего дерева привлекли его внимание и воин усмехнулся, сворачивая к ним: "Вот и я заразился от остроухого любовью к деревьям и травам... Только поздно, оценить некому." Устраиваясь на ночлег, расстелил около высокого ствола походную скатку, подумал немного и снял верную кольчугу, что не однажды спасала от шальной стрелы и скользящего удара орочьего меча, да примостил под вещмешком секиру, чтоб достать влёт можно было, и лёг на спину, всматриваясь в проступающие сквозь негустую крону звёзды. Огня не зажёг - незачем на одну ночь траву палить, чай, не девица юная, не замерзнет под шерстяным добротным одеялом, что в Лориэне от Владычицы в дар досталось. Ноги гудели от усталости, утомлённые долгим нерадостным пешим маршем по мёрзлой земле, голова отяжелела от невесёлых дум, а сон всё не шёл, медлил где-то на краешке сознания, насмехался тонкими звёздными голосами с тёмного неба. Уж и все-то звёзды осенние пересчитал сын Глоина, что на небо прогуляться вышли, а сонная дрёма всё не шла, словно издевалась над кузнецом. "Не уснуть тебе, казад, без милого друга, даже не думай! О нём ты подумал, башка дубовая? Что ему теперь думать после содеянного тобой?.. За немеряную глупость не спать тебе всю ноченьку, не дождёшься!.." Перевернулся он с боку на бок раз и другой, пытаясь прогнать так не вовремя заговорившую на диво настырную совесть, что заживо поедом ест, не успокаивается. Вздохнул длинно и невесело, ствол древесный во тьме рассмотреть силясь, да себя последними словами ругая, а перезвон звёздный в вышине не успокаивается: "Вернись, малоумный, вернись!.. Не причиняй раны, которую исцелить не сможешь... Не губи бессмертную душу своим упрямством... Пусть он решает, что для него лучше..." Далеко за полночь угомонились светлые небесные сёстры, утихли их звенящие переливы, и гном, наконец, погрузился в тяжелый сон, что навалился сверху душной волной, унося в темноту и безмыслие. Но и в царстве сонных видений он тянул жаждущие ладони к светлой стройной фигуре, что замерла на сплетённых ветвях высокого древнего дуба в рассветном мареве восходящего солнца, - сама подобная Анару, - недостижимая, слишком далёкая, почти призрачная... *** Проснулся гном от того, что чьи-то пальцы по-хозяйски перебирали спутанные пряди волос, пытаясь разобрать вконец растрепавшие плетение косы и переплести их на свой лад. Вскинулся было со смятой во сне лежанки, покрытой утренним инеем, намереваясь осадить наглеца, да и подавился словами, натолкнувшись на изумрудную зелень дорогих глаз. Эльф сидел рядом с изголовьем, спокойно сжимая в пальцах свой изукрашенный самоцветными каменьями гребень, и... улыбался какой-то шальной несмелой улыбкой, словно с того света нежданно вернулся, прямиком из чертогов Мандоса - да прямо на свой самый главный пир попал и теперь не знал, грезится ли ему в дивных садах Амана или и вправду поют ему свадебные лэ и хлопают по плечам друзья, поздравляя вразнобой. Гребень тот сам кузнец дарил после жаркой и безумной битвы в Хельмовой пади, когда смерть мягким шагом рядом с эльфом прошла, поманила к себе, да и раздумала - забрала другую эльфийскую душу, друга его из Имладриса, с коим сын леса не одну лигу дорог вместе прошёл, не раз из одного родника вместе пил и не одну сотню орков в Огненную бездну отправил... Видел он тогда сухие горькие глаза остроухого и сжатые на рукояти парного клинка пальцы, слышал шепот над погребальным костром - и не смог себя побороть, подошёл после, потоптался молча рядом и протянул на ладони играющий разноцветными бликами камней тонкой работы стальной гребень, весь гибкими ветвями да листьями прорезными изукрашенный. А когда пальцы синда коснулись шершавой кожи, забирая дар, не смог сдержать дрожи, потому и в глаза не смотрел - отвёл взор да пробурчал, что дарит гребень, чтоб светлый эльф на чучело не был похож после битвы. Посмотрел тогда тот зелёными своими глазищами, усмехнулся едва-едва краешком губ, поблагодарил учтиво, да выпить за победу предложил. А за длинным столом гнома не иначе сам Мелькор за язык дёрнул: предложил он пить на спор, словно надеялся выиграть; да только нужно было как-то отвлечь эльфа от свежей потери, потому что сил не было смотреть на холодную печаль листвяных глаз. Ну, а потом уж тот сам и дотащил сомлевшего гнома до его комнаты, умеряя шаг, чтоб нетрезвый воин за ним поспевал. Всю дорогу до лежанки горячая ладонь кузнеца покоилась на поясе лучника - выше не достать было, а узкая ладонь эльфа - на широком гномьем плече, и казад бы душу свою хмельную продал, чтоб недлинный путь подольше не кончался... Так и провалился в сонную тьму тогда, сжимая в ладони тонкие пальцы, уткнувшись носом в сухое плечо и страшась отпустить от себя остроухого, чтоб не натворил каких дел в горьком угаре. А теперь казад так и замер на месте, глазам не доверяя, не смея верить себе... Дотянулся синда пальцами до рыжих кудрей на плече, погладил тихонько, будто пробуя на мягкость жёсткие пряди, передвинул ладонь выше, задевая круглое ухо, вплетая пальцы в полурасплетённые косицы, и придвинулся ближе, касаясь острыми коленями. Словно огнём из раскрытой подгорной печи сына Глоина опалило: здесь он, рядом, только руку протяни - и живой, живой! - тёплый, светлый и текучий, как вода из лесного родника, пахнущий травами и ветром, и полуденным солнцем... Собрал кузнец волю в кулак и отодвинулся от него на шаг, - словно в пропасть шагнул от родного очага - опустил повинно голову и, не глядя на изумлённого эльфа, потянул из ножен дарёный в светлые времена дружбы лёгкий мифриловый кинжал, кованый небось еще в Первую эпоху. Взвесил на широкой ладони изгиб совершенного лезвия и протянул сыну леса рукоятью вперед, пряча глаза от синдарского вопрошающего взора. Помолчал немного, да что уж тут тянуть - от смерти не скроешься, а от эльфийской стали тем более. Поднял гном голову и хриплым со сна голосом молвил, в зелень драгоценных очей глядя: -- Вот я перед тобой, карай, лучник. Не от тебя бежал - от себя. Ни о любви своей, ни о том, что содеял той ночью, не жалею. Прости, если сможешь, друг... Не тяни только расправу, муку сердца продлевая. Прикрыл гном глаза и почуял, как с ладони исчезла невеликая тяжесть эльфийского лезвия, неслышно взятая лёгкой жилистой рукою. Поднял он голову повыше, открывая беззащитное горло и ямку меж ключиц в вороте рубахи - так вернее будет, меньше крови на одежде, не понадобится возиться с омыванием тела, - и усмехнулся невесело, в светлеющее ночное небо глядя. За такое непотребство, что он учинил, мало ежели не бросит его после собакам остроухий, без молитвы Создателю и погребения. "Да и что мои молитвы ему, лесному созданию? Ауле он не чтит, а Кузнец-создатель и сам в Чертоги не пустит, после всего-то. За учинённое насилие кара одна - смерть. А дальше душа в полной тьме будет грех искупать, пока новая Песня не зазвучит и горы вновь не поднимутся..." Горло свело, в глазах защипало влагой и пролетело в голове стайкой быстрых дроздов: "Ещё бы раз, единый раз... губ его коснуться, целовать... обнять не как друга - как любимого... ощутить тепло и мягкость этой кожи под пальцами... сорвать мольбу, как в ту, единственную ночь..." Мысли его прервало касание тёплой узкой ладони к правому плечу, такое осторожное и ласковое, что гном невольно вздрогнул, ожидая совсем другого прикосновения - жалящего поцелуя стали и затем смертного холода последнего вдоха сквозь клокочущую в горле кровь. Замер казад и даже глаза прижмурил, ибо показалось, не взаправду от него эти тепло и ласка; просто шутит с ним память напоследок, воскрешая горчащие желанием минуты и в них - касания рук по бледной коже и ответные прикосновения тонких прохладных пальцев к напряжённым плечам, к шее, к волосам... Глаз и не открыл - не достоин он светлого взгляда, ни единого слова или ласки от синда. Вот сейчас нахлынет режущая боль и закончится всё для него на твёрдой и суровой земле Арды, а дальше будет только бесплотная мука в холодных тихих чертогах - без любимого, без цели и смысла, вне времени... вне огромного шумящего мира... *** К сухим потрескавшимся губам нежданно прижались другие - горячие, требовательные, ищущие, такие знакомые, такие необходимые, что глаза пролились непрошенной влагой прямо в спутанные за время беспокойной ночёвки усы и бороду, благо в сером свете нарождающегося утра не видно было скупых слёз воина. -- Ну и твердолобый ты, кузнец, - эльф тихонько хмыкнул, ближе прижимаясь к непослушным рыже-огненным волосам, обнимая за плечи теснее, шепча слова на вестроне прямо в шею - Не был бы я здесь перед тобой, коли всё без любви случилось. -- А как же?.. - казад несмело коснулся пальцами острого локтя, укладывая свою руку поверх. -- Безответное чувство для нас, эльфов, много лучше взаимности. И яд ведь тоже не сразу из раны выходит. Только лекарство горше болезни, если ошибёшься. И пояснил, заметив недоверчивый и вопросительный взгляд: -- Сгораем мы, как лучина в пламени, если лечение не впрок пошло. А ты самой моей фэа коснулся той ночью, потому и жив я сейчас. Отогрел меня твой огонь, казад, в этом сомнений нет. Опустил взор гном, помолчал, с мыслями собираясь. Погладил тонкий жилистый локоть синды, осторожно, всё ещё не веря своему телу, своему взгляду. Поднял глаза на остроухого и хриплым голосом молвил, сам себя за слова и взятый тон проклиная: -- Ну что ж, лучник, ежели сейчас здоров ты, не смею держать рядом. Иди на все четыре стороны и ветер тебе в попутчики. Свою клятву я исполнил, как и обещал королевской вдове, теперь её сердце за тебя спокойно будет. Разойдёмся с миром - меня дела родовые ждут в Серых горах, а тебя, знамо дело, отец уж заждался в Зеленолесье. Замолк ненадолго и продолжил, на сиплый шёпот сбиваясь: -- Не дело высокородному синда с предателем рядом быть, с преступником кров и еду делить. Мне дорога одна отныне - на закат, как вы, остроухие, говорите. И отвернулся от потемневших зелёных эльфийских глаз, что грозовой темнотой вмиг налились. Сжали изящные тонкие пальцы плечи до синяков и с трудом не охнул сын Глоина от боли, когда к побледневшему лицу его тонкие эльфийские черты приблизились. Глянул он в темень расширенных зрачков и мало не похолодел от увиденного: потемнел негасимый свет, что душу синда освещал, и в сумрачной глади словно молнии просверкивают - гнев, что сдержать нельзя, вот-вот через край перельется. Коснулся кузнец пальцев, что в плечи вцепились, погладил нежно шершавыми ладонями, и вздох горький да нечаянный сам с губ сорвался, упал холодным камнем меж ними, словно быстрая зачарованная стрела в сухую харадскую землю впилась по самый оголовок. Потянулся он к изящному запястью, осторожно отцепив будто сведенные судорогой эльфийские пальцы от плеча, коснулся, провёл по бьющимся жилкам губами, прикусил осторожно напоследок мягкую подушечку большого пальца, поцеловал в центр ладони - и посмотрел в ещё больше расширившиеся зрачки. -- Лучше б ты меня сразу убил своей верной сталью, edele nin, не длил мук моих. Обманом я не своё взял и теперь умереть должен, ты ж правосудие свершить не желаешь. Стало быть, не достоин такой милости - смерти лёгкой от любимых рук. Прощай, лучник, и не вспоминай обо мне, пойду своей гибели искать. - Губы сами скривились в горькой усмешке: -- Скоро ли найду - не знаю... Не достоин я более тебя, хоть и жизнь твою спас. Тёмные глаза напротив сверкнули, будто молния промелькнула - гному даже раскат громовой в небе почудился, - руки неожиданно надавили на плечи, опрокидывая на волглое после морозной ночи одеяло, и синда враз забрался на не ожидавшего такого напора гнома, придавил своей невеликой тяжестью. Наклонился он низко, к самому лицу, посмотрел внимательно в прикрытые тёмно-рыжими ресницами глаза - и вцепился в губы нетерпеливым злым поцелуем, прикусывая и терзая до крови, до голодного стона... до сжавшихся за худой спиной широких ладоней. А дальше казад уж и чувство времени потерял, впуская шершавый язык эльфа меж губ и лаская сильными пальцами тонкий хребет, выглаживая каждую напряжённую мышцу, и невольно спускаясь всё ниже и ниже в проснувшейся жажде... Синда бросил жадно вылизывать горячий рот воина и пьяным взором уставился в расширенные донельзя зрачки, притираясь ещё ближе своим телом к массивному телу гнома. Голос его, прежде напевный, понизился до хриплого сердитого шипения, и казад ушам своим не поверил, когда услышал сбивчивые слова вестрона: -- Не смей, слышишь!.. Никуда не отпущу... В жизни и смерти мой!.. Понял, гном?! И на Запад потом вместе поплывём, meldo, покажу тебе светлые земли Амана, да тёмный морок этих земель развею. Оторопел кузнец поначалу и снова в глазах ему защипало, будто соринка попала - не смел он и надеяться, думал, показался тот сорванный шепот и заветное слово единственной их ночью. Да нет же, взаправду всё и на сон не похоже, вон как льнёт остроухий, притирается о грудь и бёдра, вцепился пальцами в плечи - не оторвать и троллю. Сомкнул он ладони под острыми лопатками, ближе к себе прижимая, и уткнулся носом в длинную шею, вдыхая любимый травяной запах и пряча счастливые слёзы в уголках глаз в рассыпавшихся сверху золотых волосах. Вздохнул глубоко, будто надышаться не мог морозным воздухом с травной свежестью, кашлянул смущенно, и пробормотал тихо в острое ухо: -- Ну что ты, право слово... Понял я, как уж тут не понять. И я тебя люблю... Ну, ясно всё, что уж говорить-то?.. - и прижал ещё теснее, целуя теплую бледную кожу за ухом, проводя языком по мочке и слегка прикусывая... В путь они стали собираться только холодным инеистым утром следующего дня. *** Тусклое солнце разгорающейся осени слабо грело, неспешно восходя на утреннее небо, а по мёрзлой грязной дороге от Белого Города в направлении Серых гор неторопкой рысью трусила лошадь под гондорским чепраком, неся на спине двух всадников, таких разных, что ни в жизнь не признаешь в них верных и неразлучных товарищей. Эльф молча направлял коня мягкими касаниями пальцев к шее, почти не притрагиваясь к поводьям, а сидящий позади гном что-то мерно ему втолковывал, осторожно сжимая ладонями гибкий стан под зелёной туникой и тёплым жемчужно-серым лориэнским плащом. И на лицах обоих воинов проступала лёгкая улыбка, окутывая их невидимым солнечным светом.