I've always wanted to have my personal hope

      Изнеженная в эмоциональном напряжении хандра стягивала небо толстой нитью туч, которое всё исчезало где-то на дне: неизвестно, где именно, но точно подальше от Земли. Воздух, недавно накалённый до предела, больше не сковывал дыхание, не был соткан из криков прожорливых ворон, перепрыгивающих от одной могильной плиты к другой. Трава, заросшая на забытых местах захоронения, склонялась всё ниже к земле, покачиваясь от слезливой песни бушующего ветра. Пошли первые капли дождя, сыгравшие свои старые аккорды к этюду повторяющейся изо дня в день скорби. Агония, которой не было конца в мире живых. Смерть, которая связывала только одного с другим.       До боли банально говорить, что небо плакало: возможно, просто истекало прозрачной кровью или разлило воду из кувшина к столу на поминках. Но точно не лило слезы, потому что беспрестанно плакать бессмысленно, а пить хочется всегда и получать раны от молитв людей вполне справедливо. Но настолько ли страдала эта голубая, совершенно потусторонняя плоскость?       Тяжеловесные капли упали разнообразной россыпью на полузакрытые веки и щеки, затем стекали по бледной от нездорового сна коже. Жилистая рука размазывала кривые дорожки в широкие, которые смешивались с дождевыми. На кончике мокрой челки, словно на хвосте кометы, собиралась вода и капала на нос. Человек, стоявший без зонта в этот беспокойный конец дня, находился во вполне безмятежном состоянии, только неестественно потрескавшиеся губы иногда плотно поджимались, и глаза медленно мигали от ударов дождинок.       Засунутая в мелкий карман пальто рука не могла найти себе места: оголенная кожа на тыльной стороне ладони жутко мёрзла, но даже сильно сжатый кулак не проникал глубоко внутрь полностью. Другой руке повезло меньше всего, так как она крепко держала принесённые цветы. Под мышку была всунута какая-то жиденькая папка, из которой торчали сильно загнутые уголки бумаги, плотной, как картон, потому что она не намокала и быстро не превращалась в сырые комки.       Лист дерева, сорванный первым порывом буйного ветра, упал на ограждение могилы и слетел тут же на потрепленный ботинок со слезшим лаком на носке. Юноша тряхнул ногой, и по краям обкусанный осенью лист спал на землю и был моментально придавлен подошвой.       Молодой человек прижал сильнее к себе папку и засунул обратно вылезшие карточки, положил цветы на протоптанную землю и встал неподвижно, сосредоточенно смотря на надгробие.       — И снова здравствуй, — тихо начал он, сев на корточки и сдерживаясь кое-как на ногах. Голова закружилась после сказанный слов: возможно, от беспокойного ненастья. — А я все никак не могу сказать прощай…       Человек промолчал с минуту. Он выжидал ответ в беспокойной природе: в шуршащих листах, в каплях дождя, в следах от его обуви на мокрой земле, на небе в размытых тучах, среди других захоронений. Возможно, он никогда не услышит знакомый шепот, но был абсолютно уверен, что эти слова, которые будут сказаны вновь и вновь, не останутся без внимания. Он знал, что его слышат, что находятся рядом с ним, даже гладят сзади по плечам, но вынуждены оставаться немыми все это время.       — Может быть, ты мне подскажешь, как объяснить, что я разбился на тысячу осколков моих костей, что распались после всего… этого. В тот час, когда все было замечательно. Помнишь? Это было так странно, но одновременно пугающе… Ничего не могло меня так напугать в жизни до седины, как твоя несусветная глупость. — Он провел подушечками пальцев по вискам, практически не соприкасаясь с волосами. Наверное, считал, что от одного прикосновения голова осыплется пеплом за считанные секунды, и не осмелился сделать неверный жест. Юноша прикрыл глаза. Надеяться увидеть будучи слепым было что ни на есть самым настоящим порывом заигравшейся наивности. — Мне дорого стоит открыть глаза, но я постепенно делаю это. Хочешь, я открою? Но только при условии: я увижу тебя сейчас же, сию же минуту, и ты покажешься, произнесешь что-нибудь. Никаких пряток! Ты согласен?       Тишина прерывалась только бешеным ливнем да раскатами грома где-то далеко отсюда.       — Понятно. Значит, снова не сегодня. — Дыхание тяжело оборвалось, а руки повторно пытались войти в карманы пальто. — Тогда когда? Я снова уезжаю и, возможно, никогда не вернусь. Хотя кого я обманываю? Пусть даже тебя не будет рядом, пусть даже я тебя никогда не увижу, я сохраню воспоминание о тебе, как самую сокровенную тайну…       «…как сладко было чувствовать тебя внутри», — но он это не сказал. Глупый, и так поймет. Он часто звал его глупым из-за его поведения. Такого странного, такого, на первый взгляд, глупого и безрассудного. Ненастоящего, для публики. Слишком солнечного для всеобщего понимания. На то мы и люди, что каждый образ создан для разных случаев жизни. Но разве его можно было назвать человеком, если он был одним и тем же везде и всегда? Если только не с самим собой. Чёрт возьми, что за дьявол его надумал сделать это?       Молодому человеку казалось, что через прорехи грудной клетки врезались в изнанку кожи расцветающие цветы от пёстрых мгновений воспоминаний. Это было одновременно наделено призрачной надеждой и полным разочарованием, в первую очередь, в самом себе. Он как сосуд памяти больше ни на что не имел права надеяться.       Он поднял руку и растопырил пальцы. Его ладонь упиралась в сторону садящегося солнца, которое виднелось частями через рассеивающуюся тучу. Он надеялся поймать немного света и спрятать в тесный карман, чтобы было тихо в душе. Есть лучик света в этой тьме, дающий спокойствие. Время всегда смягчает боль, но только сейчас это катастрофически необходимо, потому что нужна буря, а не только ветер перемен.       Ветер нарастал: еще мгновение — и точно бы сорвал соседнее дерево с корнями. Буря — и спокойствие.       Солнце светило, но не грело. Ураган начинал бушевать, но не пугал. Время шло, но ничего не менялось.       Время всегда успокаивает, буря — и спокойствие? Пройдет еще несколько секунд, минут, часов, годов, поездов, самолетов, городов, стран, случайных прохожих, кафе, съемных квартир, цветочных магазинов, отделов фотопечати, но никогда это место не сойдет с лица земли.       Даже после всесокрушающей бури, которой так и не случится.       С ним навсегда останется только тревога, которую волнует необъятное море с непередаваемо мягким голосом.       Он неторопливо вдыхал запах дождя и поправлял помятые каплями лепестки цветов. Этот ливень будет исправно топить это погребенное тело и оживлять самый красивый и главный цветок, пусть он не находился в одной связке букета.       — Не позволяй мне снова смеяться, даже если ты сильно желаешь. Не запрещай каждый день не возвращаться к мыслям о тебе.       Он вынул из папки те самые несколько картонок и сел на землю, подогнув под себя ноги. Нервный взгляд бегал по каждому листу, не выражая никаких эмоций. Наверное, любой бы человек на его месте хотя бы усмехнулся или прошептал что-нибудь сетующее — но за это время он не произнёс ни единого слова. В голове не мешались мысли: только раскатистый шёпот моря, обрывающийся гортанным криком, заменял горе.       Рука не спешила убрать текущий лист за остальные. Он прикрыл глаза и судорожно откинул голову назад, в надежде услышать рёв оживших чаек. В его виде читалась несомненная отрешённость, внутренняя борьба после проигрыша, за которым начнётся бесконечное отчаяние…       …или действительно долгожданное спокойствие; об этом судить невозможно. Будущность теперь покрыта неизвестностью больше, чем тогда.       Он бросил листы к цветам, и те разлетелись веером. Без всяких слов встал с могилы и вышел за ограждение, не завершив визит ласковым прощанием. Шёл он растерянный, обманутый, никому уже не верящий, отстранённый. Отдаляющиеся шаги не были слышны, потому что они были беззвучными с самых первых минут его ухода. Даже если бы была гробовая тишина, никто бы не услышал его дыхание. Если какое-то живое существо становится неслышно, то его душа умирает в течение двенадцати секунд. Именно так и настаёт покой, когда морально умираешь вслед своему смыслу жизни.       Один.       Неведомая сила заставила его сильно зажмуриться, и он не видел ничего: совершенно что-то непонятное и жутко пугающее. Нет ни привычной темноты, ни каких-то разноцветных ниточек, которые возникают при долгом зрительном контакте с чем-то ярким, ни каких-то других цветов, фигур и прочего. Никакая попытка покончить с этим нарастающим ужасом не была предпринята. Это и есть та самая пустота, о которой всем рассказывают?       Два.       Когда человека трогают за руку, он ощущает некое тёплое прикосновение, понимает, что это мягкая кожа подушечек пальцев заставляет его невольно улыбаться. Но здесь юноша запаниковал, когда его ладонь сжало что-то холодное: ни другая рука, ни даже клешня. Просто какой-то колющий и стискивающий до посинения сгусток мороза — даже кости прочувствовали это нереальное давление. Здесь больше удивляло то, что на месте сжатия он не чувствовал падающие капли.       Три.       «Ну так что, готов?»       «К чему? — холодно отозвался он про себя, осознав, что его всё-таки услышали. Как и тогда, он не проявлял ни одну эмоцию, кроме полного хладнокровия в выражении. Глаза были по-прежнему плотно закрыты. — Я тебя увижу?»       Четыре.       «Так ты всё равно остаёшься таким же! Ты что, не хочешь домой?»       «Какое домой? Здесь мой дом. — Веки задрожали от перенапряжения, хотели перестать смыкаться и быть преградой узреть невозможное. — Я хочу тебя увидеть!»       Пять.       «Ты увидишь, когда пойдёшь домой. — Кисть юноши сжали сильнее, и он чуть ли не оступился на месте — опять же, неожиданно для себя, ведь он всё пытался держаться, не выдавать ничего своего до прихода бури. — Ты же хотел бурю! Ты будешь еще ждать много лет, пока время тебя успокоит».       Молодой человек окаменел.       Шесть.       «У тебя есть ещё шанс, чтобы получить всё сейчас! У нас будет вечное море! Море! Крики чаек, галька, врезающаяся в стопы, твои фото на пляже, мы, наконец! Разве не об этом ты думал, когда вспоминал весь день про наше прошлое лето? Кого ты хочешь надурить? Я знаю тебя наизусть, ты для меня как открытая книга, раз для чужих ты неприступная крепость. Почему ты так побледнел?»       Семь.       «Да ты игра моего воображения! Я сошёл с ума!» — Ошеломленный парень оттолкнул что-то невидимое, размахивал руками в воздухе, как освобождаясь от прозрачных оков. Наконец небесная влага стала разливаться по его сухой коже, а кости не изнывали от острой боли.       Восемь.       Прислушайся к себе: ты что-нибудь слышишь? Свои шаги, рукоплескания, голос? Тебя уже не становится! Море, галька, чайки, пляж. Ты больше никогда не будешь плакать, потому что я тебе больше не позволю. Пока ты здесь, я не могу взбодрить тебя и сказать все хорошие слова, которые существуют в этом мире. Забудь про эти извечные пути в никуда, я покажу тебе верную дорогу. Я разве когда-нибудь тебе говорил неправду? Ну что ты молчишь?»       «Просто я хотел тебя увидеть и просто сообщить, что я больше так не могу».       Девять.       «Ты что, меня совсем-совсем не любишь? — В интонации чувствовалось детское удивление, причём выдавленное из себя. — Разве ты не мне обещал быть всегда рядом? Мне здесь очень одиноко, и я жду тебя. Мы потом сможем видеться всегда и никогда друг другу не надоедим! Что скажешь?»       Десять.       «Нет!» — подумал только юноша вместо того, чтобы произнести свой отказ. Вместо отрицания вслух прозвучало ровно ничего. Он переставил ногу с особой несмелостью, прислушивался к шуршанию травы, но пустота не только зрительная отделила его от этого мира. Это были не шутки, это была игровая уловка на выбор, который был заранее определён.       Одиннадцать.       «У тебя осталось одно мгновение. Если ты правда хочешь меня видеть, то скажи… Иначе никак. Я не позволю тебе страдать в этом страшном месте. Ты все задавался вопросом, зачем я это сделал. Разве ты не понимаешь, как здесь плохо? Я выбирался из этого кошмара всеми способами. То ли я солнце, то ли великомученик, но я простой, совершенно обыкновенный! Ты больше не сможешь здесь находиться после всего этого, так как сойдешь с ума. Я наблюдаю за твоей жизнью и вижу, как ты душишься в комнате, закрыв все доступы к кислороду. Снова принимаешься за своё? Ты же такой ранимый. Ранимый и невинный… Хочешь сохранить эту невинность? Хочешь море? Чаек? Гальку? Ты больше не услышишь дождь, больше не будет грохотать гроза! Я обещаю, честно-честно! Разве я когда-нибудь тебе врал? Остаётся выбор за тобой. Только одно слово… И вечное солнце будет твоим… Я дарю тебе надежду и её же оправдаю».       Казалось, что он продрог до костей, а за горло что-то душило. Тело становилось каким-то мягким: ещё один миг — и он уж точно упадёт, так как силы уже покидали его, исчезали из этой вакуумной пустоты. Сердце как сумасшедшее глухо отстукивало удары, сходящие на нет. Всего лишь только один миг, который может пролететь молниеносно и фатально. Разве не этого он хотел? Разве не этого они хотели вместе?       «Я просто хочу тебя увидеть».       Двенадцать.       Он упал наземь без чувств.       Дождь вбивал листы в землю, надеясь их захоронить под грунтом или просто избавить этот больной мир от двух жизнерадостных людей, сохранившихся на фото с отдыха на Восточном море. Может быть, где-то с той стороны голубой глади, ставшей на момент воссоединения непередаваемо блёклой, капала солёная вода, а вороны — это всего лишь улетевшие стать самими собой уродливые чайки, перепрыгивающие с одной крупной гальки-плиты на другую. Но все они как один пристраивались к той, что стояла с выгравированным именем Чон Хосок — вируса счастья, не отпетого церковью из-за суицида в неполные отчаянные двадцать три года.

«Ну что скажешь, Сокджин? Какого теперь иметь надежду?»