Осадок.

Раз. В первый раз Марго Верджер умирает, когда брат заламывает ей за спину руку, до треска напрягшихся сухожилий, оттягивая за длинные волосы назад голову, до хруста в шейных позвонках, и что-то сбивчиво при этом бормочет ей на ухо. Этот шепот эхом отражается от высокого потолка и внутри в мгновение опустевшей будто бы черепной коробки. Мыслей там нет, сейчас ей не полагается соединять между собой слова и делать умозаключения, а если бы оказались, вдруг нашлись бы хотя бы первородные инстинкты, она давно перестала бы бороться, оставив в прошлом глупые попытки отвоевать клочки свободы, смирилась бы и ушла в тень. Так куда разумнее. Безопасней. Но вместо этого она, как полная идиотка, все еще пытается кинуть Мэйсону вызов, не надеясь на победу. Возможно, когда-нибудь этот больной ублюдок подавится оливкой со дна своего омерзительного мартини. Возможно, он просто успеет раньше свернуть ей шею, и Марго умрет вот так, вжимаясь горячей от слез щекой в холодную поверхность столешницы, царапая ее из последних сил ломающимися к дьяволу ногтями. Сдохнет не лучше, чем одна из миллиарда свиней на отцовской ферме. Уже не столь важно, как и что будет. Она слишком явно чувствует, как выгорает изнутри, но уперто видит впереди проблеск какой-то надежды. Два. Вторично Марго умирает, будто бы получая контрольный выстрел, будучи уже несколько лет как трупом на дне воображаемой, фантомной могилы, когда, кажется, весь мир обращается против нее. Когда этот чертов псих со все теми же садистскими замашками, буквально вырезает, выжирает, ее ребенка из ее живота, виртуозно всаживая дозу снотворного. Под ней, под обнаженной спиной, — лед операционного стола, внутри — кровавое месиво, присыпанное пеплом самосожжения. Тление утихает, Марго сгорает от вспышки. Это мог быть ее сын, могла бы быть ее дочка, ее дитя. Вместо этого она получает недоразвитый, едва сформировавшийся эмбрион и удаленную с корнем матку, и лезвие спустя неделю само заносится над тонкими запястьями. И рука обессиленно повисает в воздухе, словно у куклы оборвались от натуги нити, скрепляющие между собой противоположные конечности. Не получается. Она не способна убить себя даже сейчас, после всего, уничтожившего ее жизнь окончательно. Она все еще не могла покориться. Видимо, в голове было по-прежнему пусто… Три. Эта цифра как хлопок в ушах, звон лопнувшей барабанной перепонки и гудение прилившей крови. Он раздается точно в тот момент, когда Марго, прижимая стройные ноги к бокам любимой лошади, касаясь пальцами темной гривы, случайно цепляется взглядом за прихрамывающую вдоль служебной тропинки женщину в алом пиджаке и с точно такими же губами. Их границы поведены так четко и аккуратно, что все вместе взятые яркие детали подчеркивают бледность самого лица. Мисс Верджер поспешно отворачивается в сторону, глуша вздрогнувшее болезненное ощущение видами бесконечно древних деревьев, взметнувшихся вверх. В душе, в остатках души, многочисленно перекроенных, запечатывается взгляд пронзительных голубых глаз, чистых, но таких холодных. Почти стеклянных. «Нет, нет, нет», — шепчет про себя Марго, закусывая губы от досады и почему-то злости, слыша слишком отчетливый стук трости по настилу конюшни и нетвердый шаг за своей спиной. Зачем эта особа притащилась сюда, что ей могло понадобиться? Марго Верджер с недавних пор боится, боится всего этого гребаного мира, столько раз плевавшего ей в лицо в ответ на протянутую в приступе слабости и отчаяния руку. Она боится всех чертовых незнакомцев, особенно психологов и психиатров с определенного периода жизни, и не хочет лишний раз пожимать им рук. — Доктор Блум. — Марго Верджер. Добро пожаловать. «Убирайся отсюда». Спустя три или четыре беседы, Марго понимает, что боится она именно саму Алану, то, как резко та сжимает иногда в своих руках трость, как близко наклоняется к ней время от времени, и как часто психиатр остается наедине с ее братцем. Все это заново, снова и снова, перемалывает восприятие мира огромными мельничными жерновами. Еще сильней ей страшно от мысли, что она способна вдруг ни с того ни с сего влюбиться всерьез, впервые так не вовремя. И от окутывавшего беспросветного тумана отчаяния и одиночества ей приходится умирать в третий раз, закусывая по ночам угол подушки, чтобы не проронить ни звука, когда ладонь с неуверенной дрожью проскальзывает под одеяло. Марго уже не верит в любовь с первого взгляда. С того момента, как ее посещает четко оформившееся осознание этого, как только оно вызывает смутное сожаление и заставляет спросить саму себя «почему?», — именно тогда начинается ее возрождение. Марго думает, что умрет окончательно после того, как увидела приготовленную Больным Ублюдком суррогатную мать. Просто напросто сойдет с ума… но в этот момент ее обнимает Алана, и откуда-то находятся силы вздохнуть. Вы когда-нибудь держали на руках собственного ребенка, мертвого, измазанного чужой кровью? Марго еще месяц будет просыпаться под утро в поту и с застывшим поперек горла криком, стараясь избавиться от замершей перед внутренним взором картины. Возвращается к жизни она всего единожды, несмотря на свои многочисленные смерти, идущие проклятой чередой. Бесконечные муки, начало которым было положено еще в детстве. Она оживает окончательно в тот миг, когда щека прижимается к уже заметно округлившемуся животу Аланы Верджер-Блум, пытаясь телепатически почувствовать своего крошечного сына, его мысли и ощущения. Их, наконец-то, трое, и ей потому так хочется почувствовать всю свою семью, одно это будто лечебная мазь на старые рубцы, помогающая им рассасываться буквально на глазах. Исчезать. И этот все тот же взгляд светлых глаз, такой теплый, что Марго тоже хочется раствориться, но в объятиях своей любимой. Своей жены, хотя она, наверное, никогда не привыкнет так ее называть. — Доктор Верджер-Блум, вы сегодня выглядите потрясающе. Алана целует лежащую на кровати женщину в висок, и та удобней устраивается рядом, придвигаясь ближе, уткнувшись носом в район плеча и шеи, и делает глубокий вдох. Алана пахнет молоком и смутными оттенками боли между лопатками и в пояснице, все-таки вынашивать ребенка с раздробленными ранее костьми таза не так уж легко, как казалось по началу. Сама Марго же пахнет счастьем и дорогим ежевичным шампунем с удивительно стойким ароматом, тянущимся за ней шлейфом. — Марго. Моя Марго. Ей чудится, что эти слова и теплое сонное дыхание над ухом сдувают остатки пепла…