Крысиные лапы и пучки трав

Вечерние сумерки накрыли Шину за жалкие полчаса. Еще недавно Ривай проходил под рыжими лучами заходящего солнца вдоль административных зданий, в которых разместили командующую часть разведотряда до вынесения решения о коронации. Когда он зашел во временный кабинет Ирвина, намного просторнее и теплее заваленной бумагами комнаты в военчасти, в окно заливал тусклый серый свет. По углам уже сгустились тени, крадущие очертания мебели и мелких предметов. Ни камин, ни свечи не горели, Ирвин в потемках старательно выводил буквы на бумаге. Завидев Ривая, он приветственно кивнул и вернулся к своему занятию. Ривай проглотил злое цыканье, ограничившись лишь тяжелым вздохом, и пошел зажигать свечи в старинном витом подсвечнике, доставшемся от прошлого хозяина кабинета. Одного из столичных чиновников сослали на шахты, как и большую часть людей, заседавших в этом богато обставленном здании. Табличка с его именем, выбитая золотыми буквами, была приколочена к двери, пока Ривай лично не содрал её несколько дней назад, оставив прямоугольный высветленный след на деревянном полотне и четыре дырки от гвоздей. Овальное основание подсвечника опустилось на столешницу с глухим стуком, свет пламени огладил разложенные бумаги, пухлые папки с кривыми датами на корешках, набитые ветхими, пожелтевшими листами, левую руку Ирвина и его усталое, заросшее лицо. — Спасибо, — не поднимая глаз, поблагодарил он, обмакнул перо в чернильницу и продолжил писать. Ривай снова стерпел, пододвинул опасно свесившуюся с края стола папку и не торопясь прошел к окну, за спинку стула. На главной улице — на нее открывался вид — было пустынно, словно этим утром к внешней границе Розы вывезли последних жителей Шины. Родственники, женщины, дети бывшей правящей верхушки — под репрессию попадали все подряд. Ривай не знал, правильно ли подвергать гонениям за кровную связь с преступниками… Но наблюдая, как те, кто долгие годы проматывал состояния, пока на окраинах гибли от голода, получают по заслугам, он успокаивал совесть. Ривай чувствовал в этом справедливость, была смутная радость победы. Пока их хватало, чтобы мириться с Заклаем, который если и отличался от аристократов, то только ненавистью к себе подобным. По выложенной камнями мостовой проехала одинокая карета, нарушая тишину звонким цокотом копыт. — Тебе рекомендовали не писать в темноте, — невзначай бросил Ривай, скрип пера на мгновение стих, но тут же продолжился снова. Очевидно, отвечать Ирвин не собирался. В последнюю неделю на него свалилось невероятно много бумажной работы. По поручению вновь сформированного военного совета, он занимался выяснением реальных запасов казны, сравнивая документы публичной отчетности и тайные расходные книги придворной бухгалтерии. Ривай точно не понимал, в чем заключается задача, зачем вообще высчитывать сколько прожрали впустую за долгие годы король и его свита — легче было перелистнуть страницу, взяв за отправную точку то, что имелось сейчас, но совет упорно ковырялся в грешках прошлого правительства, с детским восторгом демонстрируя народу каждую находку. За формулами расчета налогов и списками трат Ирвин сидел сутки напролет, прерываясь на обед и короткий сон, а остальное откладывал на потом. Незаметно вздохнув, Ривай на пробу провел пальцами по узкому подоконнику, на подушечках остался след светлой пыли. Ривай брезгливо вытащил платок из кармана, уже замусоленный за день, и вытер руку. — Тут не мешает прибраться, — он положил скомканную ткань в плащ и развернулся лицом к спине Ирвина. Его левый локоть, не переставая, легко двигался, плечи были устало опущены, непривычно растрёпанные на затылке волосы торчали в разные стороны. — И тебя не мешает прибрать, — настойчиво продолжил Ривай, понимая, что если сам не начнет разговор, тот не состоится. Он шагнул вперед, опустил руки на широкие плечи, скрытые форменной курткой, — Ирвин мелко вздрогнул от неожиданности — и с силой надавил большими пальцами на основание шеи, разминая. — Ты прав, сделаю это, когда выдастся свободная минута, — впервые заговорил Ирвин низким от долгого молчания голосом, отложил перо и вытянул шею, подставляясь под прикосновение. Ривай скользнул ладонями выше, пробежался по позвонкам, поглаживая горячую кожу над воротником рубашки, зарылся в длинные пряди на затылке и тронул чувствительное место за ушами кончиками мизинцев. — Не надо, — Ирвин дернул головой в сторону, уходя из-под пальцев, обернулся через плечо, глядя грустно и устало. — Много работы. Нужно успеть к коронации. Ривай недовольно поджал губы, но руки убрал. Твердый отказ даже от намека на близость неприятно кольнул в сердце; стараясь не показывать этого, он обошел с правой стороны стул и вальяжно прислонился бедром к краю стола. — Ты на человека не похож: зарос, осунулся, — Ривай, не удержавшись, подцепил указательным пальцем колючий подбородок Ирвина, заставляя его смотреть на себя. — Если не вылезаешь сутками из кабинета, это не повод запускать внешний вид до состояния бездомного. Мне ли рассказывать, как должен выглядеть командир? Ирвин прикрыл глаза и медленно кивнул. — Твоя правда, завтра утром приведу себя в порядок. — Я сам приведу тебя в порядок, бриться одной левой, знаешь ли, опасно, — Ривай проследил большим пальцем длинную побуревшую царапину, тянущуюся от уголка губ до самой щеки, наполовину скрытую щетиной. — В чем дело, Ирвин? — неожиданно сменив тему, спросил он. — Избегаешь меня, а я не знаю причины. Это нервирует. В комнате повисла тишина. Ривай сжимал подбородок, не давая отвернуться. Недосказанность, появившаяся после победы над титаном Родом Райссом, выжимала последние соки, которые оставались после бесконечных подписей новых законов и совещаний. Ирвин избегал прикосновений, хотя раньше почти всегда был их инициатором, не желал спать в одной постели, заниматься любовью... Отсутствие секса накладывало свой отпечаток, но гораздо хуже было то, что они отдалялись друг от друга. Закопавшись по горло в бумагах и графиках, Ирвин нашел повод спрятаться от Ривая и каждый раз, когда тот делал первый шаг, мягко, но настойчиво отталкивал. — Я не уйду, пока не получу внятный ответ, — предупредил Ривай, нахмурив брови. Он одновременно хотел знать причину и боялся её услышать. Все очевидные варианты казались мелкими и незначительными, ни один не мог изменить отношения Ирвина настолько, насколько это произошло. Ирвин вздохнул, отвел взгляд в сторону, поскреб ногтем заляпанный чернилами стол, не торопясь открывать рот, потом сжал в горсть чужую ладонь, приложил к губам, затем — к щеке в жесте, призванном выразить раскаяние. — Я не избегаю тебя, — доверительно сказал он, смотря исподлобья, будто признаваться в этом больно для него физически. Ирвин редко выглядел беспомощным, но это был как раз такой случай. Как бы отвратительно не звучало, Ривай начинал чувствовать себя сильным в такие моменты, мужчиной, способным защитить даже такого невероятного человека как Ирвин. Он обхватил другой рукой вторую щеку и наклонился вперед, заглядывая прямо в его глаза. — Тогда в чем дело? — У меня действительно много работы. Людей на все не хватает. Те, кто знал, как работать с деньгами, оказались или в тюрьмах, или слишком боятся связываться с нынешним правительством. Ривай честно постарался поверить в каждое слово. Наверное, это было правдой, по крайней мере, частью правды, которую Ирвин решил рассказать. — Ладно, — переступив через себя, чтобы не начать допытываться дальше, шепнул он. За окном проехала еще одна карета, вытаскивая из тягучей, лишающей сил тишины в реальный мир. — Завтра жди меня утром, вернем тебе человеческий облик. Дождавшись пока цоканье копыт стихнет, Ривай наклонился вперед и прижался губами к чужим губам, на пробу лизнув в уголок. Ирвин послушно раскрыл рот, пропуская внутрь, даже ответил на поцелуй, осторожно обводя его язык по кругу, но едва почувствовал ладонь, дергающую пуговицы рубашки, резко отстранился и вжался в спинку стула. — Ривай, пожалуйста. Мне нужно заниматься делами, — облизнувшись, сказал он, надавил на середину груди, отодвигая от себя, и отрицательно покачал головой. — Потом. Скривившись, Ривай грубо отпихнул руку, зло щурясь. — Как хочешь, — раздраженно выплюнул он. Добавить больше было нечего, в очередной раз все прошло по стандартному сценарию, недосказанность разверзлась между ними настоящей пропастью, и делать что-то с ней Ирвин не собирался, наоборот, старательно увеличивал расстояние. Кислая обида сжала горло; усилием воли заставив себя не сорваться на обвинения, Ривай развернулся к двери. — Принесу тебе светящийся кристалл, раз зажигать свечи одной рукой неудобно, — уже на пороге мстительно добавил он совершенно спокойным тоном и вышел наружу, громыхнув дверью так, что задрожали стекла в шкафах. *** Следующим утром, специально проснувшись раньше обычного, Ривай быстро привел себя в порядок и направился к Ирвину, прихватив набор для бритья и пару чистых полотенец. Он надеялся застать Ирвина в постели размякшим после сна, выяснить наконец причину его холодности и, может быть, добиться близости. Это было уже смешно — секс никогда не являлся точкой их столкновения. Физическая потребность, подпитываемая доверием и более чем глубокой связью, всегда приносила удовольствие, иногда становилась единственным способом сбросить напряжение и поводом для примирения. Отказы Ирвина угнетали и дезориентировали, в свободное от работы время Ривай только и делал, что возвращался мыслями к его отстраненности в течение долгого времени, выискивая причину, но неизменно приходя в тупик. Проблема в самом Ирвине, ясно как день, но делиться подробностями тот не собирался. По привычке без стука распахнув дверь, Ривай увидел пустую развороченную постель со смятым одеялом. Ирвин стоял возле комода, неловко застегивая одной рукой пуговицу на брюках, рубашку и куртку словно не снимал со вчера. Задумавшись, Ривай понял, что не видел его обнаженным полностью чертовски давно. — Зачем оделся? Испачкается ведь, — вместо приветствия начал он, закрыл дверь на ключ, оставленный в замке, и принялся раскладывать принесенное на стол. Закончив со штанами, Ирвин пригладил волосы, поскреб подбородок и всунул ноги в тапки из овечьей шерсти, которые привез в столицу из самой части, любимые вопреки старости и жуткому внешнему виду. — Холодно, — зябко пожал плечами он в оправдание. В комнате действительно было прохладно, но предлог всё равно казался притянутым за уши. Говорить, что спать гораздо теплее, если кое-кто не ломается, как девственница, Ривай не стал, хоть и рвалось с языка. Налил в железный таз ледяной воды из кувшина, кивнул на стул и принялся взбивать мыльный раствор, прохаживаясь на несколько шагов взад-вперед от стола до постели. Пачкать куртку и рубашку пеной было жалко, но если иного способа вынудить Ирвина привести себя в надлежащий вид не существовало, оно того стоило. Первый ослепительно белый след появился под носом; для удобства Ирвин поджал губы, и Ривай намазал щедрее, быстро, но осторожно работая мягкой кистью. Он гладил густым ворсом заросшие щеки, внимательно, хмуро вглядываясь в широкие полосы, запрещая себе смотреть выше, в глаза Ирвину, хотя знал, что тот смотрит и ждет ответного взгляда. Зачерпнув из пиалы еще пены, он коротким тычком заставил запрокинуть голову назад и провел кистью по шее, безжалостно цепляя края воротника, оставляя на нем пахнущие чистотой белые клочки. Отставив помазок с остатками пены на стол, он обернул всё же одно из полотенец вокруг шеи Ирвина, второе закинул себе на плечо и вытащил бритву из кожаного футляра, пальцем проверяя остроту. — Сейчас я буду говорить, а ты молчи, если не хочешь получить шрам через полморды, — вкрадчиво предупредил Ривай, заглянув наконец в глубину внимательных голубых глаз. Присмотревшись, он мог увидеть собственное недовольное лицо и растрёпанную челку, налипшую после умывания на лоб. Он действительно торопился, чтобы начать разговор ближе к постели, однако Ирвин будто ждал этого и тоже торопился, но только чтобы это предотвратить. Тот кивнул и расставил ноги чуть шире, позволив подойти ближе к себе. Лезвие длинно прошлось по щеке без царапины по линии роста щетины. Смахнув лишнее с бритвы в таз, Ривай обтер ее о полотенце на плече и провел в обратную сторону, срезая оставшиеся светло-русые жесткие волоски. Ирвин положил руку на колено, почти касаясь кончиком большого пальца чужого бедра. «Почти» равнялось нескольким жалким миллиметрам, но вопреки привычкам и времени, проведенному бок о бок, существовало. До потери руки Ирвин бы обнял его, мешал бы спокойно двигаться, лез бы за пояс брюк и под рубашку, а теперь смиренно сидит, сверля глазами переносицу, молчит, не делая попыток прикоснуться. Ривай не знал, рука так изменила положение вещей или что-то еще — может, общая усталость, или Ирвин внезапно и бесповоротно остыл, или встретил кого. Неопределенность раздражала. Будь Ривай на пяток лет младше, он бы прямо сейчас прижал лезвие к яремной вене и потребовал бы все выложить начистоту, даже припугнул бы может неглубоким порезом, который бы остался тонким шрамом с нитку в ширину, но на всю жизнь. Сейчас он знал, с Ирвином так нельзя, доверие дорогого стоит, а херить его, грозясь убийством, — дело глупое. Он бы сам такого не простил. Пользоваться слабостью людей можно, в некоторых случаях нужно, но Ирвин — другое, поэтому бритва скользила ровно, плавными движениями, доведенными до автоматизма, сверху вниз, снизу вверх. Провалявшись полночи в кровати без сна, кутаясь в одеяло от пресловутого холода, Ривай понял, что принудить Ирвина раскрыться силой не получится, как и уговорами. Он настырный, упрямый, раз решил что-то, будет упорно переть до самого конца. У него в голове сплошные лабиринты и сложности, хитроумные переплетения мыслей. Ривай часто не мог понять его и последние несколько лет совсем перестал пытаться сделать это, все что нужно ему и так будет сказано, а промежуточная информация, варящаяся в черепушке Ирвина, как в огромном котле, — лишнее. Иногда тот болтал вслух, разрабатывая стратегии или придворные интриги, Ривай слушал, воспринимая ровно половину. Еще Ирвин любил говорить: не отдав чего-то, нельзя получить что-то взамен. Это вспомнилось между двумя и тремя часами ночи, после бесконечно долгого и, как оказалось, не бессмысленного созерцания потолка. Они ведь совсем недавно были близки, Ривай даже рассказывал про прошлое, про мать, про Кенни… Про смерть Кенни на этот раз он упомянул лишь дважды: в устном отчете и в письменном. На участливый взгляд Ирвина и его же вопрос, все ли в порядке, сдержанно кивнул, всем своим видом стараясь показать, что возвращаться к теме не желает. На самом деле, наперекор ожиданиям, смотря, как языки погребального костра разрушают тело человека, который научил его всему, заложил основы правил выживания, сердце болезненно сжималось. Это, как и холодность Ирвина, как и слабые позывы совести, рвущиеся наружу, когда детей аристократов, испуганных и непривычно грязных, толпами сажали в грубо сколоченные телеги и вывозили к Розе, подтачивало радость от победы. Ривай хотел, чтобы Ирвин выложил перед ним карты, хотя сам отталкивал его, держа внутри все горькое. Выбрив одну сторону, он погладил пальцами кожу, проверяя, не осталось ли колких волосков. — Ты хотел говорить, — почти шепотом сказал Ирвин, нарушая тишину, и двинул рукой, касаясь наконец бедра самым кончиком пальца, но даже этого крошечного контакта Риваю было достаточно. Он медленно кивнул, забыв высказать Ирвину по поводу обещанного молчания. — Я тебе не говорил, но когда Кенни подох, он рассказал мне кое-что, — Ривай отвернулся к окну, будто в соседнем здании с темными квадратами точно таких же окон заключалась правда мироздания и, в придачу, описывалась короткая дорога к счастью. — Это связано с родом Райссов или с тобой? — через некоторое время мягко спросил Ирвин, подталкивая продолжить. Ривай медленно перевел на него взгляд, встретился с серьезными глазами, выражающими бескрайнее спокойствие и уверенность. Когда Ирвин смотрел так, Ривай чувствовал себя слабым, в какой-то мере жалким, но защищенным, и это было так же хорошо, как ощущать невероятную силу, наполняющую тело. — Только со мной, — сглотнув, сказал он и занес руку с лезвием над другой щекой, призывая тем самым молчать. — Помнишь, я говорил, что считал его своим отцом, но духу спросить не хватало? Ирвин угукнул, Ривай кончиками пальцев почувствовал невесомую вибрацию кожи ближе к горлу и продолжил. — Оказалось, он — брат матери, Кенни Аккерман. Я начал догадываться, что связан с этим родом, после разговора с Аккерман, — Ривай усмехнулся от кривого построения фразы, плавно довел лезвием до царапины и остановился, аккуратно обводя порез. — Сказал, бросил меня, потому что научил всему, что мог, и в отцы не годился. Наплел херни всякой про мечты и смысл жизни. Я сейчас понимаю, мы, Аккерманы, все ебанутые. Кенни в бреду трепался с кем-то, видать, у него тот, за кем можно и в огонь, и в воду, тоже был. Ривай резко оборвал себя после многозначительного «тоже», посмотрел внимательно на Ирвина, стараясь угадать, понял он или нет. Тот понял, конечно, но не сказал ничего, то ли помнил уговор про молчание, то ли знал все давно и новостью особой это не стало. Или все вместе. — Я думал, мне будет легче, когда он помрет, я ведь сам его пришить мечтал — за то, что оставил меня одного в вонючей дыре, потом за то, что убил моих людей. Но теперь тошно, спать не могу, уже два раза рожа в огне его снилась, — Ривай аккуратно сбрил над верхней губой, не прекращая хмуриться и говорить. — Что бы он ни вопил, он был первым после матери, кто отнесся ко мне как к человеку. Помню, притащил как-то на ярмарку, заставил спереть кошелек и накупил сладкого на все, что там было, сам нажрался до отрыжки и меня заставил. Потом блевали на пару следующий день, вроде испорченное сожрали, а даже не заметили. — Нет ничего зазорного в твоей скорби, — Ирвин отстранился, чтобы лезвие не касалось лица, и серьезно посмотрел на Ривая. — Кем бы он ни был, он часть тебя настоящего, тот, с кем ты провел детство. От этих воспоминаний просто так отделаться не получится, я знаю, о чем говорю. — Ты прав, — коротко ответил Ривай, потянул за гладкий подбородок на себя и снова заставил откинуть голову, открывая шею. Приложил бритву чуть ниже кадыка и осторожно повел вверх. — Но правильно ли скорбеть о том, кто убил моих товарищей и забрал жизни сотен людей? Ирвин молчал все время, пока Ривай водил лезвием по его шее, не торопясь скидывая пену в мыльную воду в тазу, обтирая остатки о полотенце. Тишина уже не казалась такой гнетущей, как в начале, палец отчетливо прикасался к бедру, как обещание большего. Когда с бритьем было покончено, Ривай сосредоточенно проверил работу, трогая раскрытой ладонью щеки, чтобы не осталось пропущенных жестких волосков. Удовлетворившись, он промокнул покрасневшую кожу полотенцем с плеча, вытер им же руки и бритву и хотел было развернуться, но Ирвин резко сдвинул колени, не давая отойти. — Даже если Кенни был плохим человеком, выбор остается за тобой, — твердо сказал он и приложил ладонь к груди Ривая, прямо напротив источника гулких ударов. — Если твое сердце требует оплакать его гибель — сделай это. — Это будет неуважением к тем, кого он прикончил. — Это другое. Я тоже обрек на смерть дорогих тебе людей, но если я погибну, ты будешь по мне скорбеть? — Ирвин пристально посмотрел снизу вверх, не отнимая руки. В его пронзительных глазах плескалась не только уверенность в правильности своих слов относительно собственной роли в судьбе сослуживцев, но и немой вопрос. — Прекрати, — недовольно проговорил Ривай. — Не сравнивай себя с Кенни. Если ты подохнешь… Он потерянно замолчал, судорожно стараясь подыскать нужные слова, но с каждой секундой тишины понимал, что не сможет этого сделать. Описать коротко всю гамму чувств, что он испытывал, когда Ирвин несколько дней не приходил в себя после потери руки, было невозможно. Тогда главенствовала бешеная, не дающая уняться ярость, следом за ней шла поглощающая безысходность, потом страх, чувство беспомощности, злость на себя, на других, надежда, смирение, ненависть. Все это тонуло в бескрайней пустоте, простирающейся из нутра Ривая намного дальше, за пределы его тела и сознания. Если Ирвин умрет, он заберет с собой все мечты о будущем, планы и идеи, оставив на месте Ривая бесполезную оболочку из крови и мяса. Никакого стремления, смысла, желаний. — Не заставляй себя, — протянул Ирвин, поглаживая пальцами кожу сквозь тонкую ткань рубашки, скользнул ладонью на бок и притянул к себе, чтобы крепко обнять. — Почти память Кенни, если нуждаешься в этом, только и всего. — Для этого мне нужно переступить через себя. Советовать проще, чем сделать, — Ривай скривился, представляя, как пойдет на крошечную могилу Кенни на военном кладбище, в которую засыпали немного углей и золы из общего кострища, и скажет ему пару ласковых, которые не успел сказать перед смертью. И поблагодарит. Конечно, поблагодарит — за то, что не бросил умирать рядом с матерью, за то, что научил важному и по-своему был добр. Ривай непроизвольно шумно вздохнул и, пристыженный своей реакцией, прижался ближе к Ирвину, чтобы тот не видел его лица. Горечь постепенно выходила наружу, становилось немного легче, былая близость все еще существовала. — Скажи мне, что с тобой происходит? — резко сменив тему, спросил он, в этот раз надеясь на честный ответ. Ирвин напрягся, это ощущалось по задеревеневшим мышцам и затихшему дыханию. Он неловко отстранился, отодвинув Ривая подальше, и положил руку тому на бедро. — Ничего. Эта работа требует концентрации, сам понимаешь, одна ошибка в расчетах и все можно выбросить и переделывать заново, — он отвел взгляд в сторону, погладил выбритые щеки с преувеличенным вниманием. — Мне и сейчас нужно идти, спасибо за помощь. Не веря собственным ушам, Ривай сощурился и положил руку на чужое плечо, не давая подняться. — Хочешь сказать, ничего не происходит? — с вызовом начал он. — Ты избегаешь меня, безвылазно торчишь в кабинете, перебирая никому не нужные бумаженции, позволяешь себе выглядеть как бродяга. Я отсюда вижу, как ты похудел. И после этого говоришь, что все в порядке? — Я просто много времени провожу за однообразным занятием, Ривай, — по голосу Ирвина было слышно, что он начал раздражаться. Он поднялся, преодолевая давление на плечо, и, нахмурившись, продолжил. — Это надо сделать, и никто не сделает это лучше меня. Сейчас не время отвлекаться на бессмысленные разговоры, до коронации осталось совсем немного, я не могу подвести человечество только потому, что нужно вовремя побриться. Он нервно одернул рубашку, схватил стоящие у шкафа сапоги и принялся торопливо их натягивать. Ривай раздосадовано наблюдал за сборами, отчетливо понимая, что Ирвин хочет опять сбежать от него и разговора. Обида обступила плотным кольцом, он только что раскрылся, рассказал о мучившем, а взамен не получил ничего, кроме очередной отговорки. — Значит, трахаться не хочешь тоже из-за работы? — прошипел он сквозь зубы, крепко сжав кулаки. — Дрочишь на свои формулы и гигантские суммы? Или нашел себе кого-то получше в столице? Если так, кончай бегать от меня, как малолетка. — Все не так, как ты думаешь, — тяжело выдохнул Ирвин, сделал несмелый шаг в сторону Ривая, но передумал и резко отвернулся. — Все совсем не так. — И как же тогда, потрудись объяснить, — выпалил Ривай, самостоятельно подойдя ближе. Ирвин спрятал глаза, посмотрев в другую сторону, выглядя при этом усталым и печальным. Поддавшись отразившимся на его лице эмоциям, Ривай смягчил тон. — Если ты только и делаешь, что сваливаешь, когда я пытаюсь с тобой поговорить, о чем я должен думать? — Прости, — выдохнул Ирвин. — Мне правда нужно работать. Он слабо дотронулся до щеки Ривая и быстро прошел к двери, спеша выйти прочь. Ривай хотел было остановить его, но едва сделал шаг, дверь захлопнулась с той стороны. В коридорах устраивать разборки нельзя было ни при каких обстоятельствах — это не разведотряд, где смотрят сквозь пальцы на их выяснения отношений, где можно немного пошуметь. Здесь каждая стена имела любопытные уши и глаза, навостренные на любое неверное движение. — Чертов сукин сын, — повысив голос, всё же выплюнул Ривай в закрытую дверь, не заботясь, услышат его или нет. Ситуация перешла мыслимые границы нормального. Раньше Ирвин хотя бы пытался завуалировать нежелание разговаривать, а теперь в наглую сбегал, даже не потрудившись придумать достойную причину. Ривай был чертовски зол, до трясущихся рук и желания разнести что-нибудь, а потом хорошенько съездить по осунувшейся заново побритой морде. Через силу выдохнув, чтобы успокоиться, он впечатал кулак в столешницу и сел на стоящий рядом стул. Сегодня, вместо осточертевших совещаний, он напьется, подерется и, если представится возможность, заглянет в бордель. Раз этот ублюдок не хочет объясниться, тогда и Риваю нет нужды это делать. Он не железный, в конце концов, — несколько месяцев без секса. Сначала отсутствие его оправдывалось ранением, затем невозможностью встречи и действительно неотложными делами, но теперь причина стала более чем незначительной, если вообще существующей. И все-таки толк от разговора был: Ривай отвел немного времени в предполагаемом расписании на день, где-то между таверной и борделем, на поход к могиле Кенни. Ирвин правильно посоветовал поступить так, как просит сердце. Сейчас оно просило высказать все накипевшее хотя бы маленькому каменному надгробию и попрощаться по-человечески. Оставив в комнате все как есть, даже воды из таза не вылив, Ривай вышел и мстительно закрыл дверь снаружи на единственный ключ. Заносить его Ирвину он не собирался, пускай тот теперь побегает. То, что копии нет, Ривай знал наверняка. *** Заранее спланированное расписание дало трещину с самого начала: отделаться от работы не получилось, поймавшая его на выходе из здания Ханджи потащила за собой на смотр разработок нового оружия против титанов. Вещица оказалась интересная, особых затрат на производство не требовала. Как сказала Ханджи, бегая вокруг бесконечных расчерченных листов бумаги с масштабом машины, кажется, два к одному, используя ее, можно будет без потерь расчищать выходы перед воротами. Отделавшись от назойливой ученой ближе ко второй половине дня, Ривай направился в первую попавшуюся таверну, которая оказалась совершенно пуста. За стойкой стоял старый усатый хозяин. Завидев отличительные знаки разведки на спине форменного плаща, он расплылся в широкой улыбке и велел мальчишке-наливальщику преподнести сильнейшему воину человечества кружку за счёт заведения. Да не бурды всякой, а получше чего. Прямо так и сказал, лично натирая удивительно чистой тряпкой глиняные бока вытянутой с самой верхней полки кружки. Вокруг глаз по его смуглой коже проходили борозды глубоких, вымученных морщин, но искренняя улыбка скрадывала усталость. Ривай знал, что пряталось в глубине глаз старика, от этого становилось и радостно, и как-то по-особому горько. Ему самому повезло чуть больше, чем Йегеру, он хотя бы не был воплощением этой самой человеческой надежды, дающей силы таким людям, как трактирщик или мальчишка на подхвате, которые вот уже добрые полчаса пялились на спину Ривая, преисполненные благоговения к чужой силе. После третьей кружки Ривай понял, что не может больше сидеть в одиночку, разум гнал мысли к утреннему разговору с Ирвином, потом опьяненное сознание металось к последним минутам жизни Кенни и его погребальному костру, затем возвращалось в Шину и к площади, куда силой вытаскивали семьи аристократов. А дальше, по кругу, к Ирвину и так до бесконечности. — Господин, не желаете еще выпивки? — с искренним почтением в голосе спросил мальчишка, когда очередная кружка опустела. Его темно-карие глаза, несмотря на почти черный цвет, светились на фоне такой же смуглой, как у трактирщика, кожи. В них плескалась все та же надежда, между растянутых в широкой улыбке губ блестели зубы с пробелом вместо одного из передних. — Выбери мне бутылку чего-нибудь покрепче, и я пойду, — скупо ответил Ривай, отвернувшись к стене. Деревянные балки потолка слабо покачивались под хмельным взором, прибывшие посетители, понизив голоса, шептались за соседними столами, то и дело бросая на крылья плаща восторженные взгляды. Пока никто из них не решился начать беседу, Ривай расплатился и ушел. Он никогда не любил болтать по пустякам, а тут было бы не отделаться от рассказов о великих битвах с титанами. Алкоголь в темной полулитровой бутылке оказался крепким, от пары глотков сперло дыхание и обожженное горло протестующе запершило. Карету на одной из главных улиц удалось поймать удивительно быстро. К тому моменту, когда ее колеса перестали стучать по мостовой, Ривай успел прикончить половину бутылки. Кладбище встретило гостя мертвой, как бы поэтично ни звучало, тишиной и пресным запахом перекопанной земли. Пройдясь вглубь мимо знакомых надгробий высших чинов разведотряда, он устремился к братским могилам военной полиции. Раньше, до грандиозной битвы Йегера и Женской особи посреди стен, таких не существовало. Теперь же их стало несколько. Даже тех, у кого хватало звания или денег на отдельную могильную плиту, перед погребением сжигали — закапывать целое тело было опасно и слишком много места оно занимало. На память походив мимо каменных прямоугольников с выгравированными неизвестными именами, Ривай вышел к небольшому валуну, сбоку от которого примостилось надгробие Кенни. В отличие от большинства, на нем не было витиеватых надписей, только имя — человек с фамилией Аккерман не имеет права быть похороненным на кладбище за стеной Шина — и дата смерти. Когда Кенни родился, он даже сам, наверно, не знал. Две грубо выбитые строчки на сером выглядели ужасно скупо, бедно — видел бы Кенни, не простил бы. Он любил бесполезные вычурные штучки и уж памятник себе выбрал бы самый безвкусный, с выгравированным собственным портретом в окружении голых баб. Пьяно фыркнув глупым мыслям, Ривай присел на ближайшее к могиле надгробие и плеснул алкоголя на землю, под которой нашел пристанище прах Кенни и десятка его людей. Зажмурившись, сделал крупный глоток из горла и чуть не подавился, несколько темных капель упали на грудь, вымазав плащ. — Сукин сын, даже сдохнув жалеешь выпивки для живых, — прошептал он, утерся рукой и вылил еще немного, на этот раз на надгробие. Резко пахнущие тонкие ручейки покатились по камню вниз, исчезая в примятой земле. Кто выбил место Кенни на кладбище, для Ривая оставалось секретом. Такого ублюдка должны были пустить на корм крысам или сжечь и закопать, как удобрение, перемешав с навозом, но положили здесь, рядом с солдатами, которых он сам, может, и прирезал. Сколько Ривай его помнил, он никогда не хотел уйти за стены, даже слова не говорил, поэтому лежать тут, в сердце проклятой клетки, для него самое лучшее. Ривай бы так не смог, он бы хотел сдохнуть в бою сразу, чтоб не растягивать миг, когда понимаешь — «это конец». Или в бою, или далеко за горизонтом. Ирвин просил развеять его прах со стены, когда приходил в относительное сознание после потери руки. Это был не самый крайний бред, что он нес, но те слова Ривай запомнил особенно хорошо. Серое небо вдалеке выплюнуло громкий раскат грома, запрокинув голову, можно было увидеть лениво перекатывающиеся дождевые тучи. Подняв ворот плаща повыше, Ривай еще раз приложился к бутылке и со смирением принял сорвавшиеся с небес холодные капли. *** В центр Шины с окраины он вернулся затемно, обратную дорогу Ривай проделал пешком, прикупив по пути еще одну бутылку крепкого пойла. Несмотря на усилившийся ливень, идти было приятно, алкоголь грел изнутри, придавая движениям и мыслям легкость. К вечеру город снова опустел, люди забились по домам, по улицам слонялась только внутренняя полиция да приехавшие в столицу разведчики. Если его и узнал кто-то из сослуживцев, окликать они не осмелились. Как можно незаметнее проскользнув в свою комнату, расположенную в стороне от рабочих помещений, Ривай нетвердой рукой отпер замок и вошел в промерзшую спальню. Мокрый плащ полетел комком на свободный стул, полупустая бутылка нашла свое место на столе между внушительными папками с бумажной работой, переделанной еще несколько дней назад. Задёрнув тонкие шторы на единственном окне, Ривай стянул влажные куртку и рубашку. Следовало быстрее переодеться в сухое — алкоголь алкоголем, а вероятность заболеть все равно существовала. Кожа покрылась мурашками, когда холодный воздух тронул плечи. Невольно содрогнувшись, наскоро выбрав из привезенных вещей самые чистые и теплые, Ривай сменил одежду и принялся растапливать камин. Когда пламя всерьез принялось за самые толстые поленья, а бутылка опустела еще на пару глотков, в дверь постучали. Сердце Ривая пропустило удар, он судорожно оглянулся по сторонам, интуитивно понимая, кто может прийти к нему на ночь глядя. Он желал не ошибиться и одновременно не хотел сейчас ничего обсуждать, в голове было благодатно пусто, в груди — тепло, много часов молчания рядом с надгробием Кенни высосали часть дряни, которая заполняла собой Ривая. Он бы мог сейчас не открыть дверь, промолчать, притвориться спящим. Ирвин бы тогда ушел и не увидел бы его в таком незавидном положении, пьяным, грязным и подавленным. — Ривай, я знаю, ты не спишь, мне нужно поговорить с тобой, — совсем тихо сказал Ирвин и невесомо стукнул в дверь, будто впечатался в нее лбом. — Пожалуйста. Встав с пушистой медвежьей шкуры, расположенной на полу возле камина, тот глубоко вздохнул, облокотился на прогретые камни, поставил бутылку на полку и пошел открывать. Замок легко поддался, и едва дверь открылась, Ирвин проскользнул в комнату, с некоторым удивлением потянул носом и, только наткнувшись взглядом на бутылку, расслабился. Ривай закрыл дверь, повернулся к ней спиной и молча уставился на него, ожидая если не признания в чем-то, то хотя бы объяснений позднего визита. Однако Ирвин не торопился говорить, а тоскливо посмотрел на стул, на котором так и остался скомканный плащ — всё равно грязный, ходить в таком Ривай не собирался — потом вздохнул и кивнул на бутылку. — Можно? Ривай пожал плечами, без слов разрешая. Он чувствовал, что Ирвин пришел не просто так, что он устал и хочет говорить, но не знает, с чего начать. Они слишком долго были близки, чтобы скрывать друг от друга такие вещи. Злость и обида все еще тянули в груди, но прямо сейчас, в комнате, освещенной огнем камина, пропахшей алкогольными парами, после половины дня под проливным дождем, в пьяном сердце Ривая не осталось места для гордости и ссор. — Ты вечно думаешь через жопу, — негромко укоризненно сказал он, решив начать первым. — Вечно сочиняешь сложности и проблемы, которых никогда не существовало, а потом ищешь гребаные выходы оттуда, куда никогда не заходил. Ты путаешь сначала себя, потом меня, а дальше и остальных. Я не знаю, что тебе нужно. Почему в твоей голове любая мысль начинает бродить, искажаясь из человеческой непонятно во что? Ты бесишь меня со своими бесконечными сложностями, — закончил Ривай, сверля глазами Ирвина. Тот внимательно выслушал весь полупьяный бред с несчастным выражением лица, будто каждое слово сопровождалось внушительным ударом в живот. — Прости меня, — искренне попросил он, отставил заметно опустевшую бутылку на прежнее место и отвернулся в сторону. — Я должен перед тобой извиниться за сегодня и за вчера, вообще за все последнее время. Я знаю, что усложняю и без того трудное положение, просто все навалилось так сразу, не могу успокоиться. Ривай помотал головой и подошел к нему ближе. — Перестань, не нужны мне твои извинения. — Я знаю, но это все, что я могу сделать, — сокрушенно прошептал Ирвин. — Я боюсь не справиться. — Ты можешь перестать вести себя как сопляк и убегать. В комнате повисла тишина, нарушаемая только тихим треском огня. Нужно было говорить, не позволить несмелому разговору стихнуть, едва завязавшись. — Это из-за руки, да? — немного помолчав, Ривай осторожно положил ладонь на скрытую тканью рубашки и куртки культю. Ирвин под пальцами дернулся, резко повернул голову и посмотрел мимо него лихорадочно горящими глазами, отступил на шаг назад и стиснул плечо сам, второй рукой. — Из-за нее тоже. Ривай знал это. Знал и принимал изменившееся поведение Ирвина как часть его непоправимой потери. Он сам чувствовал бессмысленную, абсолютно безосновательную вину за все случившееся, начиная от травмы ноги, по причине которой не был в той роковой битве, заканчивая своей беспомощностью прямо сейчас. Он не мог помочь, хотя должен был. Словом, делом, не важно, как, он должен был сделать что угодно, лишь бы на каплю облегчить ношу, но на любую подобную попытку Ирвин отвечал отказом и легко отталкивал, ничего не объясняя. — Стесняешься? — прошептал Ривай, не отводя глаз, зная, что рано или поздно на его пристальный взгляд ответят. Ирвин не заставил себя ждать, он поджал губы, посмотрел в ответ, мучительно нахмурившись. — Стыжусь, — выплюнул он зло, и стало понятно, что злится не на случайность и не в пространство, а вполне определенно — на себя, совсем так же, как Ривай. За беспомощность, за чувство вины и неспособность что-то поменять. Ривай цыкнул, сжал зубы, чтобы не выругаться и не обозвать Ирвина самыми крепкими эпитетами. Он понимал его чувства, знал, тому невероятно тяжело, но не мог пересилить себя и принять его поведение полностью. Он ступил вслед за Ирвином, упрямо положил ладонь поверх крупной ладони, второй рукой крепко ухватился за середину рубашки, чтобы не дать сбежать. — Не стыдись меня. У тебя вообще нет причин стыдиться, — рыкнул он, оттесняя Ирвина к каминной полке, тот безвольно привалился к теплым камням, позволяя зажать себя в угол. Его плечи опустились. Отвернувшись в сторону, он остановился взглядом на ладони Ривая, сжатой на обрубке. — Прости, — повторил он и глубоко вздохнул, отчего грудь тяжело, медленно, как будто натужно приподнялась. — Не могу перебороть себя, постоянно думаю об этом. — А ты перестань. Можно подумать, я — девица, не видавшая ранений. И посерьезнее были, тебе ли не знать. Кончай с этим, Ирвин, ты только зря голову морочишь, — Ривай понизил голос, ослабил хватку на рубашке, растопырил пальцы и повел ими вверх, надавливая с силой, но осторожно. Дошел до шеи, обхватил плечо и сжал, стараясь в незамысловатым жесте выразить поддержку и понимание. Он не был хорош в проявлении эмоций — обычно Ирвин самостоятельно, удивительно точно расшифровывал из маленьких посланий то, что Ривай хотел сказать. Но теперь намеки не работали, Ирвин ослеп, потонул в собственных переживаниях, не разбирая в окружающих ни тайных, ни поверхностных мотивов. Он был сломлен. Он устал и как никогда нуждался в защите. — Покажи мне, ладно? — все еще тихо сказал Ривай, наклоняя голову так, чтобы заглянуть в голубые глаза. Ирвин мелко кивнул, оттолкнулся от стены и развернулся боком, уходя от прикосновений. Ривай дал пространство, позволил внутренне подготовиться, не вмешиваясь, но и не отступая, обозначив свое присутствие невесомым касанием пустого рукава. Он потянулся к полке с бутылкой, в которой плескалось на самом донышке, сунул ее в руку Ирвину. Тот с молчаливой благодарностью сделал последний глоток, поморщившись, и поставил бутылку обратно. — Это так глупо, — помолчав пару секунд, грустно улыбнулся он. — Я же понимаю головой, что это уже никак не исправишь и жить с этим придется, но не могу себя заставить смириться. — Хочешь, раздену тебя сам? — пропустив мимо ушей горькую фразу, спросил Ривай. Он тоже знал, что это глупо, бестолково, по-ирвински сложно, совсем как тот любит, но легче никому от понимания не становилось. В его душе так же теплилась глупая надежда вернуть каким-то способом былое, волшебным образом восстановить руку. В черной коробочке, которую отдал Кенни, лежал прямой билет к возможному чуду, но думать об этом даже не хотелось, потому что с каждой случайной мыслью этот вариант казался самым правильным. Он терпеливо дождался обреченного кивка, потянул Ирвина к кровати, заставил его сесть и первое, что сделал, — поцеловал в лоб, дальше в висок, в щеку и напоследок — в уголок губ. — Я за тобой пойду хоть куда, что бы ни случилось, — прошептал он в самое ухо и прижал голову Ирвина к груди. Тот шумно выдохнул, потерся лбом о плечо, обхватил рукой спину и замер, будто спрятался в складках кофты от всего внешнего мира. Признаваться на пьяную голову Риваю было проще, он давно хотел сказать важное, но как бы ни старался, развязать себе язык и обозначить их глубокую связь конкретным, простым и невыносимо сложным словом не мог. Но теперь, чувствуя, что Ирвин не просто хочет услышать, а нуждается в этом, выдать лежащее на душе было так просто. — Посмотри на меня, — позвал Ривай и обхватил ладонями гладкие щеки. Ирвин поднял голову, упершись подбородком чуть выше солнечного сплетения. — Я люблю тебя, слышишь, и поэтому, даже если все провалится к чертям, не отступлюсь. Слова сорвались с губ легко, просто, как пожелание удачной дороги или доброго утра, но искренне до самого последнего звука. Широкие брови Ирвина болезненно сошлись на переносице, он порывисто прижался губами к кофте напротив гулко стучащего сердца, стиснул бок рукой и задышал громко и резко. — Я так боюсь подвести тебя и остальных, — приглушённо пробормотал он, грея дыханием изо рта кожу через тонкую ткань рубахи. — Не прощу себе, если что-то пойдет не так… — Все пойдет так, — резко перебил Ривай. — Хистория почти королева, осталось совсем немного. Твои планы всегда воплощаются, потому что ты знаешь, как их воплотить. Он зацепил пальцами ворот форменной куртки и потянул вниз, снимая. С правой стороны с куцей культи ткань слетела непривычно быстро. Глубоко вздохнув, Ирвин позволил выпутать вторую руку и пересел глубже на постель, для удобства. Ривай медленно, глядя глаза в глаза, расслабил шнурок медальона, аккуратно снял его через голову, немного растрепав волосы, и, потянувшись, положил тяжелый камень на стол. Пухлые губы Ирвина были сжаты в тонкую полоску, глаза тревожно блестели, выдавая волнение, если не страх от предстоящего обнажения. Ривай видел рану самым первым после врачей, делавших операцию, менял повязки, обрабатывал антисептиком набухшие темно-бордовые, кое-где синие швы. Тогда чтобы сопротивляться Ирвин был слишком слаб, он до туалета едва мог дойти, о самостоятельном уходе и речи идти не могло. Однако после их встречи в Орвуде дотрагиваться до себя он не позволял, справляясь сам или прибегая к помощи незнакомых Риваю людей. Пуговицы привычно поддавались ловким пальцам. Дойдя до середины груди, Ривай вытащил подол рубашки из-под ремня и терпеливо расстегнул до конца. — Чего я там не видел, — фыркнул он, чтобы хоть немного ослабить напряжение, сковавшее тело Ирвина. Плечи того задеревенели, взгляд бездумно уперся в зашторенное окно, за шуткой не последовало никакой реакции. Сняв рубашку, Ривай откинул ее в ноги постели и провел руками по теплой коже, сначала по ключицам, чтобы не сделать прикосновение неожиданным, по груди, ненавязчиво лаская, перебирая пальцами тонкие волоски. Торопиться сейчас было бы лишним, Ирвин уже сидел здесь, никуда не собирался сбегать, раскрылся, рассказал все, о чем волновался. Даже без руки, подавленный и тревожный, в глазах Ривая он оставался желанным. Его тело, взгляд, сильный характер, непоколебимая воля — все это складывалось в цельную картину, и лишь она была важна. Решив, что подготовки достаточно, Ривай пристально посмотрел на Ирвина, надеясь, что тот обернется, но, не дождавшись ответного взгляда, огладил оба плеча и опустил левую руку ниже, трогая гладкую кожу культи. Шрам выглядел безболезненным, розоватым, как любой другой свежий шрам. Подчинившись порыву любопытства, Ривай наклонился, ближе рассматривая работу хирургов; еще ни разу в жизни ему не приходилось так детально изучать ампутированную конечность. Отвращения она не вызывала — теперь это часть Ирвина, идеального до последнего кончика волоса, и Ривай обязан знать ее, как все остальное. — Тебе не противно? — тихо спросил Ирвин, искренне ожидая получить какой-то ответ, кроме нет. Голубые глаза смотрели мягко и по-прежнему грустно, уголки губ были скорбно опущены вниз. Ривай отрицательно покачал головой, гадая, какие мысли вертелись все долгое время в подкорке Ирвина. Неужто он действительно полагал, что с потерей руки их близости настанет конец? Если да, то можно набить ему морду еще и за это. К длинному списку причин ввязаться в тренировочную драку прибавилась еще одна. В первые дни знакомства, давным-давно, Ривай даже записывал самые раздражающие случаи. Он был молод и глуп, идея казалась прекрасной, но потом листок, отведенный на это, поразительно быстро закончился, и пришлось отказаться, потому что больше всего писанина походила на дневник, посвященный единственному человеку. — Можно я буду спать с тобой? — немного увереннее задал вопрос Ирвин, здоровой рукой гладя его локоть. Ривай рассеянно кивнул, продолжая осматривать неестественно округлую бесполезную конечность. Если надавить пальцами, удавалось прощупать твердую кость, от плотных повязок и отсутствия тренировок мышцы с этой стороны увяли. — Ты должен был спросить это чертовы недели назад, вместо того, чтобы бегать от меня, — пробурчал Ривай. — Мне надо прибрать одежду. Ложись один. — Ладно, — легко согласился Ирвин, оставив первую часть фразы без внимания, улегся прямо поверх покрывала на спину и повернул голову на подушке набок, чтобы наблюдать за сборами было удобнее. Привычный к пристальным взглядам, Ривай прибрал, наконец, влажную форму, аккуратно развесил её на вешалке, устроил грязный от вина и дорожной слякоти плащ на стуле, чтобы не забыть отдать прачкам. В жизни в столице была куча преимуществ, одно из главных — отсутствие необходимости стирать самому. Подкинув в камин пару поленьев и перемешав тлеющие угли, он вернулся к кровати и обнаружил, что Ирвин дремлет, прикрыв глаза. Будить его было жалко, выражение лица с печального так и не сменилось. Вытащив запасное одеяло из шкафа, Ривай разделся и устроился рядом, головой на плече здоровой руки. Большое тело Ирвина привычно грело, приятно пахло чистотой и теплым, густым собственным запахом. Прижавшись носом к сухой коже, Ривай прикрыл глаза, чувствуя, как комната начинает медленно покачиваться под воздействием выпитого алкоголя. На сердце впервые за долгое время стало спокойно, безмолвное прощание с Кенни и конец недосказанности с Ирвином выдернул его из пучины темной неопределенности, которая мутила голову вот уже несколько недель. Натянув одеяло до самого подбородка на обоих, Ривай вздохнул и провалился в неожиданно мирный сон. *** Пробуждение стало ярким и внезапным, как ведро ледяной воды, окатившее с головы до ног. Сквозь шторы просачивался бледный серый свет, по ощущениям было не больше шести часов утра. Внутренние часы никогда не обманывали Ривая. Он осторожно, чтобы не потревожить чужой сон, вывернулся из объятий, поправил одеяло и сел на постели, ощущая обнаженной кожей холод воздуха в комнате. За ночь камин окончательно прогорел, отсюда виднелись жалкие остатки черных углей, припорошенные бесполезной золой, и ни одного красного огонька не скрывалось в глубине. Поборов мимолетное желание встать и развести огонь заново, Ривай размял плечи. Для подъема было слишком рано. С удовольствием зевнув он прилег обратно под прогретое одеяло, поймав себя на мысли, что спал без сновидений. Так долго находиться в беспамятстве не удавалось уже черт знает сколько времени. Последний раз был еще до потери руки Ирвином. Может быть, до провала с Женской особью — почти в другой реальности. Голова ничуть не болела после выпитого накануне, даже во рту не чувствовалось сухости — его организм давно привык справляться со всякой дрянью без последствий, но такое замечательное состояние больше отдавало чудом, чем обыденностью. Наплевав на несвежее с утра дыхание, Ривай прижался губами к ключицам Ирвина, медленно облизывая солоноватую теплую кожу, привстал на локте и долго поцеловал в шею, ставя бледный, но не оставляющий простора фантазии засос. Пусть все знают, пусть видят, кому и кто принадлежит. Они и так знали, шептались за спинами — иногда обвиняюще, иногда с отвращением, завистливо, похабно, зло. Шумно выдохнув, Ривай вобрал мочку уха, играя с ней кончиком языка. Ему хотелось. Член пульсировал от желанной близости Ирвина, от его расслабленности, доступности. Теперь он точно не будет сбегать. Они насладятся друг другом, как делали сотни раз до этого, Ривай не выпустит его из постели, пока не удовлетворится полностью за все холодные дни одиночества и немного вперед. Закинув ногу на бедро, облаченное в форменные штаны, которые Ирвин не удосужился снять, прежде чем отрубиться, Ривай потерся о него, млея от тепла и возбуждения, текущего к низу живота. Второй рукой погладил мерно вздымающуюся грудь, чувствительно сжал сосок, чтобы разбудить наконец. — Ир-р-рвин, — хрипло позвал он, опаляя горячим дыханием ухо, и тот заворочался, обхватил ладонью ягодицу и повернул голову, пряча ухо в подушке от щекотных прикосновений. Приоткрыл невозможно голубые глаза, улыбнулся и глубоко вздохнул. Ривай поцеловал его в снова колючий подбородок, лизнул нижнюю губу, скользнул языком внутрь, лениво лаская зубы и внутреннюю сторону щек. Он навалился сильнее, не прерывая поцелуя, крепко притиснулся грудью к боку, двинул бедрами, прижимаясь членом к бедру плотнее. Довольный горловой стон сдержать не удалось, но это не страшно. Подтолкнув ладонью под задницу, Ирвин намекнул залезть на себя, и Ривай беспрекословно подчинился: перекинув ногу через живот, уселся сверху. Вытянутыми руками погладил напряженные мышцы, легко ущипнул за бока. — Доброе утро, — прошептал Ирвин, щурясь и улыбаясь одновременно, сжал чужой твердый член сквозь тонкую хлопковую ткань белья и потер головку большим пальцем, чутко наблюдая, как меняется выражение лица Ривая, как брови сходятся у переносицы, а рот открывается в протяжном «О». — Ты, скотина, заставил меня так долго терпеть, — почти беззлобно пробормотал тот, подаваясь вперед, оттянул резинку трусов, чтобы Ирвин взялся за голую кожу, и прикусил губы, когда пальцы сомкнулись ровно посередине, сдвигая крайнюю плоть вниз. — Исправляйся. Ривай откинулся назад, упираясь руками в скрытые одеялом колени, толкнулся бедрами вперед, но только сбил этим приятный ритм и опустился обратно, позволяя доставлять себе удовольствие. Склонив голову к плечу, он прикрыл глаза, наслаждаясь теплом и спокойствием от того, что все стало нормально, как раньше. Ирвин прервался, чтобы сплюнуть на руку, и обхватил член крепче, двигая ладонью не так нежно — резче и грубее, будто боялся оттягивать оргазм. Заканчивать быстро не входило в планы Ривая, он не был фанатом долгих прелюдий, если кто и мог растянуть занятие любовью в их паре на несколько ленивых часов, так это Ирвин. Сейчас же тот изменил своим правилам, спешил то ли подвести к черте, то ли вовсе выбраться из постели. В любом случае, на такое Ривай не был настроен: хотел долгого секса, хотел целоваться, увидеть, как краснеют лицо и плечи Ирвина от напряжения, услышать его протяжные стоны. — Медленнее, — шепнул он и положил руку поверх ладони на своем члене, останавливая, поймал растерянный взгляд голубых глаз и наклонился вперед, чтобы поцеловать. — Прости, — таким же тихим тоном сказал Ирвин, прежде чем их губы соединились, открыл рот, принимая инициативу, позволил пососать язык и откинул голову назад, беззащитно подставляя горло. Ривай чувствовал, что что-то не так, от Ирвина несло тревогой и непонятным страхом, его шея дергалась от судорожных сглатываний, рука подрагивала, дыхание было сбито отнюдь не от удовольствия. Вылизав напряженные жилы у ямки между ключиц, он нагнулся к правому плечу и, превозмогая внезапное неприятное чувство, прикоснулся к мягкой полосе рубца пальцами, заставляя поднять культю. Ирвин задеревенел, даже дышать перестал, словно обратился оголенным нервом в ожидании следующего шага. Ривай скосил глаза в сторону, чтобы удостовериться, что за ним наблюдают, и только тогда мучительно медленно поцеловал кожу, давая время понять посыл своего поступка. На вкус и на ощущения это место ничем не отличалось от всего остального тела. Оно пахло Ирвином, было Ирвином, его неотъемлемой теперь частью, как другая рука, бесконечные сложности в голове и сердце, наполненное почти несбыточными мечтами. Преодолев себя единожды, пойти дальше для Ривая не составило труда. Он коротко жарко выдохнул, широко лизнул от плеча до самого конца, поставил очередной засос, ярче и крупнее, чем на шее, потерся щекой и повернулся, чтобы посмотреть на Ирвина. Щеки того заливал болезненный румянец, губы были сжаты в скорбную линию, глаза влажно блестели. — Не смотри на меня так, будто я сделал что-то за гранью реального, — попросил Ривай упершись подбородком в плечо. — Это всего лишь ты. По лицу Ирвина пробежала тень. Он рвано кивнул, медленно перевернулся на живот, погребая под своим телом Ривая, откинул в сторону мешающееся одеяло и, опершись на локоть, глубоко поцеловал, крепко зажмурившись, словно выплескивал все горькое и наболевшее. Окончательно лег сверху, придавив приятной, горячей тяжестью к постели, и Риваю ничего не оставалось, кроме как развести ноги в стороны, позволяя устроиться между ними, обхватить руками широкую спину и отвечать на отчаянный поцелуй. Он стиснул коленями бока, сердце стучало в горле, перекрывая звуки шумного дыхания и влажного соединения языков. Член пульсировал, требуя внимания, Ривай просунул руку между их телами, чтобы подрочить. Едва пальцы сомкнулись у основания, не в силах сдержаться, он дернул головой в сторону, отворачиваясь, выдавая протяжный стон. — Давай? Ирвин, давай, — захрипел он, отталкивая Ирвина от себя, чтобы тот расстегнул брюки и сделал уже все по-нормальному. — Хватит тянуть. Терпение быстро заканчивалось. Ухватившись пальцем свободной руки за пряжку ремня, он дернул полоску кожи из шлевок, успел начать разбираться с пуговицей, но на середине движения запястье внезапно перехватил отстранившийся Ирвин, до боли передавив тонкую кость. Это было слишком резко, неожиданно, Ривай инстинктивно дернулся в безрезультатной попытке вырвать руку и настороженно замер, наблюдая, как тот поджимает губы, отпуская. — Прости, трудно привыкнуть, что есть только левая, — сказал он, потупив взгляд, и для чего-то пощупав пуговицу. — Я возьму в рот, не против? На простом лице впервые за долгое время Ривай увидел искреннюю игривую улыбку. Она мгновенно вытолкнула из памяти странную реакцию на попытку расстегнуть штаны. Цыкнув, он закатил глаза и откинулся на подушки, приготовившись вытерпеть пару минут любимого занятия Ирвина. Тот постоянно тащил в рот что не попадя и по какой-то причине питал особую любовь елозить языком в самых интимных местах. Этой страсти Ривай не разделял, природная брезгливость отвращала от подобного проявления чувств. Если сосать член со временем он привык и даже почувствовал некоторую прелесть занятия, то все, что пролегало дальше, в его исполнении бывало очень нечасто. В любом случае, ограничивать желание Ирвина работать ртом он не собирался, поэтому послушно приподнял бедра, помогая снять с ног белье. Дыхание сбилось в предвкушении приятных ощущений, живот дернулся от невесомого щекотного дыхания, когда Ирвин склонился над ним, внимательно разглядывая пупок и тонкую полоску жестких волосков, сбегающих к низу. — Я тебе врежу, если не сделаешь сейчас хоть что-нибудь, — абсолютно серьезно предупредил Ривай, мягко надавливая на взлохмаченный светлый затылок, призывая к действию. Ирвин поймал его руку своей, поднес к губам, провел языком по середине ладони и отложил в сторону. — Просто лежи, не останавливай меня, — прошептал он, не отводя глаз, и прильнул к животу, сначала целуя кожу одними губами рядом с истекающим смазкой членом, а потом сам член, медленно облизывая головку по кругу. Ривая выгнуло дугой, он со свистом втянул воздух сквозь зубы и скомкал простыни. Ирвин всегда заставлял его стонать, метаться в постели, как сумасшедшего, изнывать от желания, как никто не мог до него и никогда не сможет после. Он развел ноги шире, позволяя гладить внутренние стороны бедер, между ягодицами — везде, где Ирвин мог пожелать, для него не осталось запрещенных мест. Почувствовав, как мошонку сжала широкая горячая ладонь, Ривай рвано выдохнул, прикусил губы, чтобы не шуметь сильно, и толкнулся вперед. — Тише, — хрипло шепнул Ирвин, выпустив член изо рта, осторожно укусил лобок, облизал по одному яйца, оттягивая на себя, уткнулся носом в пах, глубоко вдыхая тяжелый мускусный запах, и медленно прошелся языком от основания до головки. В след за этим по спине и груди Ривая прокатилась волна мурашек, низ живота обожгло кипятком. Спрятав лицо в сгибе локтя он почувствовал плотное влажное давление на член, лишающее желания возвращаться в реальность из моря наслаждения. Ирвин принялся сосать, помогая себе рукой, подкручивая голову на конце с пошлым чмоканьем. Ступни закололо, изо рта против воли вырвался протяжный горловой стон, показавшийся особенно громким в наставшей тишине комнаты. — Ир…вин, — прерывисто выдохнул Ривай, не удержавшись и сжав светлые волосы на макушке, задавая ритм чуть быстрее прежнего. — Я не смогу долго, прекращай уже. — Не страшно, — низко прохрипел Ирвин, с силой скользя ладонью по влажному члену. — Давай, кончи прямо мне в рот. Он подкрепил слова, обхватив губами головку, лаская языком уретру, пропустил до половины внутрь и опустился ниже, забирая по самое горло. Слюна вперемешку со смазкой пачкала черные жесткие волосы, слипшиеся колечками. Ривай застонал громче, провел свободной рукой по своей груди, царапая соски, и дернулся еще немного вперед, вбиваясь в податливое нутро до основания, еще и еще. — А ты? — выдавил он, когда Ирвин отстранился, закашлявшись. На глазах у него выступили слезы; шмыгнув носом, он отрицательно покачал головой и прихватил ствол сбоку, покрывая поцелуями по всей длине. — Потом. Спорить у Ривая не было ни сил, ни желания. Откинувшись на подушки, он отдал себя в полное распоряжение умелых рук и языка. У них еще будет время дойти до точки вместе, а сейчас он просто не может больше терпеть. Перед зажмуренными глазами уже собирались цветные круги, напряженные мышцы внизу живота непроизвольно сокращались от каждого прикосновения к члену, давая понять, что развязка близка. Ирвин действительно старался подвести его к черте, делая так, как ему больше всего нравилось, так что приходилось комкать сбившееся одеяло между пальцев, глотать всхлипы и извиваться, приподниматься на лопатках и шептать в беспамятстве одно имя. Дрожь пробежала по всему телу, знаменуя конец. Ривая выгнуло дугой над постелью, он толкнулся бедрами вперед, чувствуя, как семя изливается в теплую глубину чужого рта. Ноги и руки онемели, перед глазами возникла мутная пелена, дыхание вырывалось хриплыми натяжными толчками. Его беспорядочно трясло, оргазм растянулся на долгие несколько секунд, а Ирвин все это время продолжал усердно сосать, продлевая удовольствие, помогая себе рукой выдавливать последние капли. Не давая себе оправиться от оглушительного удовольствия, Ривай резко сел и схватил Ирвина за плечи, притягивая для поцелуя. Тот хотел отстраниться, ему почти удалось вырваться. Он отвернулся в сторону, и губы мазнули по щеке, дальше к уху. Ривай такому положению не расстроился, не понимая до конца, в чем дело. Он встал на колени, с удовольствием оставляя засос за мочкой, погладил твердый живот и опустил ладонь на член; сквозь грубую ткань одежды чувствовалось, что он нисколько не напряжен. — Кончил, пока отсасывал? — удивленно фыркнул Ривай, опаляя горячим дыханием увлажнившуюся нежную кожу. Такого обычно не случалось — может, долгое воздержание сыграло роль, он и сам… Учитывая, что нормального секса не было пару месяцев, волноваться не стоило. Они отдохнут немного, а потом продолжат, и плевать на документы, сраную бухгалтерию, разработки Ханджи, саму Ханджи. Пусть только попробует кто-то вытащить их из этой комнаты — Ривай лично выщелкает зубы, кем бы он ни был. Как ни странно, Ирвин на шутливый тон не ответил, наоборот, напрягся и ощутимо сжал запястье, убирая ладонь от ширинки. Почувствовав неладное, Ривай нахмурился и поднял голову, стараясь поймать тревожный взгляд, устремленный ему за спину. — В чем дело? — требовательно спросил он, ожидая получить ответ непонятно на что. Неужели Ирвин все еще волновался насчёт правой руки, когда Ривай так четко дал понять, что это не может быть препятствием их былых отношений? Внезапное раздражение, как остаток чрезмерной чувствительности, вспыхнуло в сердце, отодвигая на второй план ощущение близости, возникшее с вечера. Ничего еще не поменялось. Да, они прояснили ситуацию с рукой, но она была не единственной причиной. Существовало что-то еще, возможно засевшее глубже и не такое очевидное. — Я прополощу рот, ты ведь не любишь вкус спермы. В любой другой момент Ривай мог поверить этой заботливости, но сейчас в его глазах она была способом побега, очередным спешно выдуманным предлогом отделаться от разговора. — Не смей сваливать, — прорычал он, до боли впиваясь пальцами в чужое плечо. — Я только вчера говорил, как дерьмово выглядят тупые отговорки, а ты продолжаешь. Не будь сопляком. Отвечай, в чем дело? Ирвин цыкнул, с силой оттолкнул руку — на месте пальцев на коже остались красные следы — и сдвинулся к стене, опершись на нее спиной. Расскажет, — понял Ривай, задавливая желание поторопить. Поведение Ирвина показывало, что это не какой-то пустяк — не стал бы он мяться в случае ерунды. Даже предположить было сложно, что могло произойти, чтобы настолько выбить его из колеи, заставить юлить до последнего таким низким образом. Ривай чувствовал тревогу, волнение и предательский интерес; во рту впервые за утро стало сухо, сердце глухо билось в груди, отсчитывая ударами бесконечные мгновения напряженного молчания. — Я не могу, — наконец выдавил из себя Ирвин, сверля взглядом согнутые в коленях ноги, Ривай хотел было раздраженно спросить «Не можешь что?», потому как короткая фраза не внесла ни капли ясности. Ирвин опередил его, продолжив. — Не могу заняться с тобой любовью. Следующим закономерным вопросом являлось «Почему?», но заставить губы двигаться Ривай не смог, язык словно прилип к небу. Незаметно глубоко вздохнув, он сжал и разжал кулаки в попытке взять себя в руки. К своему счастью, Ирвин не мог видеть это выдающее чувства движение. Судя по всему, он вообще не собирался поднимать головы и прерывать невероятно интересное разглядывание брючных швов. — У меня не встает, — совсем тихо прошептал он, стиснув губы в плотную полоску. — Я давно должен был сказать, но не мог признаться. Думал, пройдет со временем. Ривай продолжал молчать, глубоко в душе облегченно переведя дыхание. На такой исход он никак не рассчитывал. Это было очень плохо, но могло быть гораздо хуже, если бы Ирвин сказал, что им нужно вообще прекратить происходящее, сказал бы, что встретил кого-то, разочаровался, остыл. Ривай не уверен, что сдержался бы от убийства того человека. Делить Ирвина с кем-то, видеть его восторженные взгляды, обращенные на других, было отвратительно. Раньше это вызывало несоразмерно бурную ревность, которую Ривай пытался сдержать, выплескивая накипевшее в сражениях с титанами и иногда на попадающихся под руку невезучих сослуживцев. Со временем возраст взял свое, пришло умение спокойнее реагировать на это и многое другое, но граничащее с фанатизмом чувство собственничества, алчной жадности по отношению к Ирвину никуда не делось. Размышляя о границах, которые он мог переступить, следуя своей потребности быть рядом, Ривай не находил ничего, чего бы не сделал. Единственная страсть, которую он готов был терпеть, — мечты, потому что без них Ирвин не сможет, завянет, как цветок без солнечного света, как сам Ривай без Ирвина. — Когда это началось? — всё же спросил он. Пришло время задавать вопросы, если причина ясна. Додумывать самому не хотелось, последние несколько недель только и приходилось этим заниматься, хватит. В груди и голове поселилась странная пустота, подпитываемая горьким сожалением и непозволительной, но существующей жалостью. — После тюрьмы, наверное, — тяжело выдохнув, сказал Ирвин. — Иногда у меня получается, утром или в душе, когда не задумываюсь. Но специально не могу. — Что было в тюрьме? — сглотнув образовавшийся комок, прошептал Ривай. Он не стал сдерживать порыв и положил ладонь поверх горячей руки Ирвина, сжимая. Тот рывком коротко стрельнул глазами и отвернулся снова, на лице была написана злая досада на себя. — Ничего нового. Ты же знаешь, как обращаются с политическими заключенными. Сверху поступил приказ разукрасить меня, солдаты старались на совесть, свое дело знали. Обошлось без серьезных травм, но… — Тебя насиловали? — Нет, — твердо сказал Ирвин и Ривай заставил себя поверить уверенному тону. У него самого был отвратительный опыт, который запомнился на всю жизнь. Еще будучи подростком, он влип в большие неприятности, попался преступной банде, перегонявшей наркотики между подземным городом и внешним. Хотел под видом одного из них проскользнуть наружу, но его раскрыли и вдоволь попользовали в свое удовольствие. Теперь об этой темной истории не знала ни одна живая душа. Каждого из банды Ривай выследил и прирезал лично, принудив напоследок сожрать собственные яйца. Той мерзости, которую испытал на своей шкуре, он не мог желать даже врагу, тем более Ирвину. Заподозри он хоть каплю лживости в однозначном «нет», первостепенной задачей стало бы выяснить, кто посмел. Каждого из этих ублюдков постигла бы та же судьба, что и контрабандистов. Ривай бы сделал все по-тихому, они бы просто исчезли, а через месяц какой-нибудь охотник обнаружил бы в лесу изувеченные трупы. Он не любил быть жестоким, но мог, когда мотивация была сильна. — Били, морили голодом, не давали спать. Холод, влага. Я больше боялся за руку: что шов откроется и сдохну от инфекции, — Ирвин поднял культю, внимательно рассматривая часть шрама. — Хоть с этим обошлось… — Ты был у врача, надеюсь? — не желая отвлекаться от главного, перебил Ривай, все еще сжимая пальцами ладонь. В голове не укладывалось, что Ирвин мог лишиться мужской силы, но раз он говорил, что может, хоть иногда, значит, это поправимо. В подземном городе даже молодые мужчины страдали тем же из-за плохого питания и частых болезней. Они жрали всякую отраву, купленную у псевдознахарок втридорога, вымаливали якобы заговоренные засушенные крысиные лапы, пучки вонючих трав. Тогда Ривай думал, постигни его такая напасть, он не стал бы искать возможности все вернуть. Он брезговал заниматься сексом с грязными женщинами и мужчинами подземелий, и если бы потребность тела в чужом тепле пропала совсем, стало бы лучше. Но после вступления в разведку, вкусив прелесть не только телесной близости, но и духовной, он понял, как сильно ошибался. — Конечно. Мне сказали — я в порядке, нужен отдых, и, если суждено, все вернется в нормальное состояние, — Ирвин горько усмехнулся, безнадежно покачав головой, и посмотрел в конце концов на Ривая, серьезно и виновато. — Видимо, еще не время. Извини за это. — За что ты опять извиняешься? — вспылил тот, упрямо глядя в глаза, сильнее стискивая пальцы. Раздражение клокотало в груди, сбивая дыхание. Если бы не взгляд побитой собаки, отражающий то, что происходило на душе Ирвина, он бы устроил взбучку в самых лестных эпитетах за свою непросвещённость в этой немаленькой проблеме. — За то, что недоговаривал. И за бесполезность, я же знаю, как это важно для тебя. И мне тоже важно. — Намекаешь, что я думаю только как бы с тобой потрахаться? — повысив голос, спросил Ривай, его глаза опасно сузились. — Есть такое, но оно не главное. Ты меня так бесишь сейчас, не представляешь. — Я знал, что ты будешь зол. Поверь, больше, чем кто бы то ни было, я зол сам на себя. За руку, за это, — Ирвин вытащил ладонь из-под чужого давления и сжал правое плечо по привычке, которая появилась совсем недавно. — Теперь я неполноценный солдат и неполноценный мужчина, это достаточное унижение взамен одной из достигнутых целей. Судьба не бывает слишком щедра — что-то дав, она должна что-то забрать. — Заткнись. Ты даже не понимаешь, что меня злит, кретин, — прошипел Ривай, отворачиваясь к окну, чтобы не сорваться на откровенную ругань. Или Ирвин играл идиота, или он действительно не догонял самого элементарного. — Думаешь, я сейчас в конвульсиях биться буду, если у тебя не встает? Ты вообще себя видел? Сказано было отдохнуть, вместо этого заперся со сраными бумажками. Будешь делать, как я говорю, ясно? Сегодня никакой писанины, сейчас ляжешь спать и проснешься только к обеду, поешь, и после мы поговорим. Сейчас не могу твою рожу видеть, врезать охота. — За что тогда злишься? — Отвали, — коротко огрызнулся Ривай, вытаскивая трусы из складок одеяла и натягивая их. — Ты у нас умный, вот шевели мозгами. После неприятного разговора ему необходимо было проветриться, остыть, побыть одному. Живот как никогда кстати оповестил громким бурчанием о голоде. Надев первую попавшуюся одежду, Ривай предупредил, что пошел найти поесть, и вышел, закрыв за собой дверь на ключ, чтобы Ирвин не свалил. Отойдя на несколько шагов от комнаты, он устало прислонился спиной к стене и с силой потер лицо руками. Уголки губ сами собой поползли вниз. Злость вспыхнула не из-за внезапного бессилия Ирвина, оно скорее страшило, потому что Ривай хотел заниматься с ним любовью — не одному получать удовольствие, как только что, а вместе, как раньше. Это были очень разные вещи. Бесило, что Ирвин не рассказал ему, утаил нечто действительно важное, отталкивал, когда Ривай пытался это выяснить. Если сказать коротко — не доверился. И, судя по словам, считал, что его обвинят в произошедшем, высмеют или что-то в таком роде. Неужели он думает, что для Ривая дело ограничивается хорошим сексом? Отлепившись от стены, он пошел дальше, к небольшому пищевому складу, ключи от которого были изъяты и прикреплены к риваевой связке с первого дня заселения офицерского состава в здании. Там хранились военные консервы, сухари с бесконечным сроком годности, довольно неплохие вина, сушеные фрукты и овощи. Мясных консерв в разведке не видели уже черт знает сколько, поэтому, прихватив по две банки каждому, сухарей и холщовый мешочек вяленых яблок, Ривай двинулся обратно по темным коридорам. Посередине дороги он был вынужден признаться себе, окажись на месте Ирвина, он бы тоже не смог прийти и просто рассказать подобное. Тоже убегал бы, как идиот, пропадая то на тренировках с новым отрядом, то с Ханджи на смотрах орудий. Юлил, уворачивался, бесился бы в сто раз сильнее за то, что лезут носом в его состояние. Но даже понимая чужое поведение, Ривай не мог заставить себя его принять. Он злился, уже не так пламенно, но глубже и бессильнее. О невыполнении предписаний медика стоило завести отдельный разговор. Ривай сам терпеть не мог восстанавливаться после травм, ограничивать себя в движении или распорядке дня, но следить за кем-то у него получалось отлично. Он выпытает у Ирвина все подробности, а если тот откажется рассказывать, начнет артачиться — пригрозит силком отвести в санчасть на повторный осмотр и поприсутствует на нем лично, чтобы наверняка. Вот же дурак. Было сказано отдыхать, а он только и делал, что мотал себе нервы. Уж Ривай за него возьмется. От вонючих трав и заговоренных крысиных лап Ирвин тоже не отвертится. Вдруг поможет. Когда он неловко открыл дверь в комнату, штаны Ирвина были перекинуты через спинку стула, постель нормально расправлена, а сам он сидел, накрытый двумя одеялами, листая папки с отчетами со стола. Почти послушался, только писанину не убрал. Иногда, не на людях, Риваю позволялось отдавать мелкие приказы, вроде заварить чай, лечь спать или прекратить вести себя, как идиот. По каким-то причинам Ирвин действительно подчинялся. — Я думал, ты вернешься к обеду, — удивленно сказал он, откладывая папки на колени. — И бросить тебя помирать с голоду? Вопрос остался без ответа. Захлопнув дверь ногой, Ривай молча свалил на кровать свою поклажу и так же, ни слова не говоря, пошел к шкафу искать складной нож, чтобы открыть банки. На удивление, тишина не казалась напряженной. За время короткого одиночества оба успели остыть и прийти в себя. Риваю всегда помогали такие передышки. Обнаружив нож, он вернулся к кровати, сел на край, подогнув ногу, и принялся вскрывать крышку с отвратительным скрежетом. Понаблюдав за этим, Ирвин наклонился вперед и положил руку на колено, отвлекая внимание на себя. — Я понимаю, что должен был рассказать, но не мог, — с видом искреннего раскаяния сказал он, и Ривай поверил, дернул головой, будто челку с лица откинул, на деле же прервал зрительный контакт. Резанул жестянку еще немного, отогнул крышку, кончиком ножа соскреб наплывший жир и наколол цельный кусок мяса. — Никогда не стыдись меня, — шепнул он тихо, как великую тайну, и поднес нож с мясом ко рту Ирвина. Тот медленно, вдумчиво кивнул и послушно съел.