Молох

Наступала зима — холодная и суровая. Медленно-медленно она подкрадывалась всё ближе к постройкам, снедая всё на своём пути. Холодный воздух, ещё отдающий листьями и кострами, хрустел на ветру, и сквозь него, скрипя и громыхая, ползли вагоны. Лязгали на ветру таблички и указатели, скрипели ступени железнодорожной станции, кричали дети. Поля, голые и обобранные до нитки, безмолвно взирали на происходящее. А поезд шёл. Дети сидели в просторном вагоне, вслушиваясь в заунывный, вбивающийся в рассудок, скрежет колёс. Холод, раздвигая ледяными пальцами полы лёгких пальто, медленно поглаживал юные тела, изучая каждый миллиметр, а затем, впиваясь острыми ногтями, раздирал, раскурочивал остатки тепла. — Ты слышал? Новеньких привели. Кит на мгновение поднял глаза, убедиться, что подругу не лихорадит: слишком ошеломляющей и неправдоподобной казалась новость. Эбигейл возвышалась над сидящим, скрестив обветренные руки на груди. — Мы едем уже неделю. И никаких новеньких, — он на мгновение замолчал, отвлёкшись, чтобы помешать угли в печи. — Поезд просто останавливается, загружают какие-то мешки, и — в путь. — Я не могла ошибиться. Это были люди. Эбигейл раздражённо отвернулась от товарища и зарылась грязными пальцами в тёмные волосы. Чесалось. Схватив, наконец, разжиревшую вшу, она раздавила её ногтями. Теплушники — так их называли из-за теплушки, в которой дети обитали — не мылись с того самого дня, как их вытолкали из приюта и запихали в поезд. А некоторые и того больше. В вагоне было слишком мало места и слишком много маленьких грязных тел. — Мэдж умер, знаешь? Говорят, всю ночь лихорадило, на утро успокоился. Пришли водой напоить, а он холодный. Кит зажмурился и вдохнул запах гари, глубоко впустив его в лёгкие. В районе живота как будто что-то взорвалось, и осколки намертво застряли в органах. Кровоточило. Он знал этого мальчишку, жил с ним в одной комнате, пока их не забрали из приюта. Они не слишком хорошо общались, но иной раз молчаливое присутствие другого служило некой поддержкой в столь тяжёлые времена. — Он был хорошим парнем. Эбигейл только и пожала плечами. Она была сильной девушкой, работящей, из семьи водителя, что работал в открытых каньонах, и не питала любви к изнеженным сосункам, что всю жизнь грелись под маменькиным крылышком. Особенно к Мэджу. Но ей стало нехорошо от того, что тот умер. — Как бы дальше не пошло. Только трупов нам не хватало. Кит как-то странно вздрогнул и посмотрел на Рэми, съёжившегося в ворохе старого тряпья: «Только бы не заболел». Их с братом спас случай — дети были в гостях у друзей, что жили в другом районе. А когда вернулись, то не нашли ни дома, ни матери. С того момента их прежняя жизнь, и без того сложная, тяжёлая, провалилась под землю вместе с родительницей. Весь город был разлинован и исчерчен зигзагами провалов и разрывов. То и дело поступали сообщения о погибших и пропавших без вести, улицы наполнились криками и именами — кто-то кого-то звал. Но власти бездействовали. Кит с ужасом вспоминал, как они с Рэми оббегали каждый дом в какой-то глупой, отчаянной надежде найти мать. Но в большинстве случаев, разинув клыкастые пасти, их ждали руины. Власти спохватились, лишь когда ситуация стала более чем критической. Через две недели непрекращающихся землетрясений: они каждый раз надеялись, что вчерашнее было последним. Сначала в поезда, как скот, загнали взрослых; детей, чьи родители были живы, загоняли вместе с матерями и отцами. Сирот и одиноких молодых людей затолкали в вагоны какого-то другого поезда — он, казалось, пришёл из прошлого века, — который подъехал на следующий день. Так они и оказались здесь. — Почему не идёт никто? — спросил Кит, непроизвольно проводя рукой по тёмным волосам, и плотнее закутался в лёгкую куртку. Казалось, вагон промёрз насквозь, и они, дети, намертво прилипли к его грязному полу. Страшно, горестно было подумать о том, что происходило в других частях поезда. Частях, где не было даже тщедушной печи. — Я звала, и не моё дело, что они не хотят идти. Они лучше замёрзнут, чем будут сидеть в одном вагоне с такими, как мы. Кит закатил серые глаза и протянул руки к печи: они говорили об этом сотни раз, и всё равно Эбигейл вспоминала снова и снова. — Они считают нас дикими, недостойными. Видите ли, наши родители не там работали, а мы не в том районе жили! — Ничего они не считают. Наверное. Некоторое время они сидели молча, после, пересилив себя, пришли дочери местного предпринимателя, хлебные принцессы — три блондинистые девицы, завёрнутые в длинные пальто. Эбигейл приняла их настороженно, даже враждебно, — ещё одни маменькины детки, да ещё и пришлые, но после того, как выяснилось, что девушки не из того вагона, в котором умер Мэдж, она немного успокоилась. Булочницы расселись около печи и протянули дрожащие и посиневшие руки к огню. Они о чём-то перешёптывались между собой, изредка бросая косые взгляды в сторону Кита и Эбигейл. Похолодало. Ночь, словно оголодавший яростный зверь, набросилась на поезд, и растерзала оставшиеся крупицы дневного тепла. Дети тряслись, спрятанные в свои ветхие куртки, и стук зубов сливался в один монотонный скрежет, от которого замирало сердце. Ближе к полуночи — так показали наручные часы Грейс — Хейзел, их сопроводительница, грузная женщина лет сорока, принесла немного дров — несколько тонких, изъеденных паразитами, поленьев. — Этого мало! — А вы растяните на ночь и утро. И не возмущайся, солнышко, топлива сейчас всем не хватает, не вам одним. От неё разило перегаром. Неизвестно, где сопроводительница брала алкоголь, но выпивала она знатно, изводя весь поезд постоянными попойками, включая и своего напарника Эфа, бывшего председателя городского совета. Но этот чиновник был ещё тем заразой на самом деле. Вечно ко всем придирался, всё ему не нравилось, всё казалось слишком грубым, грязным, недостойным его, Эфа, присутствия. — Куда нас везут-то? — подала голос одна из дочерей предпринимателя. — Думаешь, я тебе вчера не сказала, а сегодня обязательно расскажу? Хейзел ушла. — У неё, вроде бы, вся семья погибла — автокатастрофа, что-ли. А потом школа, в которой она директором была, под землю вместе с детьми ушла. Во время второго землетрясения, — сказала одна из булочниц, самая младшая и скромная. Почесалась. Видимо, вши бывают не только у бедняков. — Это не даёт ей повода издеваться над нами. — Ей одиноко. Но если с Хейзел договориться, то можно получить больше дров. Одна из старших сестёр предупредительно фыркнула на младшую, что посмела предложить такое. Они с Грейс вообще не понимали, как в их семье могла появиться такая дура. Если бы не последние слова отца, они бы так и оставили Пайп около разрушенного дома. Чтобы больше никогда не видеть её. — Ой, да не слушайте вы её, она только и может, что ходить ко всем и подмазываться, — и уже тише, обращаясь к сестре: — Замолчи, иначе они подумают, что мы все такие. Так они и коротали ночь, вслушиваясь в монотонный скрежет колёс и потирая закоченевшие руки. Огонь вяло колыхался в печи — ломаясь, перегибаясь пополам и то и дело затухая. Пускать в ход дрова никому не хотелось: ночь обещала быть длинной, почти бесконечной, в ней впору было замёрзнуть и не проснуться наутро. Растопки не хватало. Проснулся Рэми, и они с братом долго разговаривали, уединившись в углу — две противоположности: хорошо сложенный, жилистый Кит, и тоненький, почти прозрачный, Рэми. Они были как будто от разных родителей — светлое и тёмное. Эвердин-младший как-то нашёл общий язык с Пайп, той самой дочерью предпринимателя. Киту и Эбигейл это не очень нравилось, но никто не сказал ни слова: Рэми слишком стосковался в этом вагоне — побледнел и похудел, и старший брат искренне надеялся, что общение с кем-то, помимо него и Хоторн, пойдёт младшему на пользу. Пусть Пайп и была старше Эвердина на несколько лет. — Странная она. Кит, я ей не доверяю, так и знай. Киту показалось, что он услышал в голосе Эбигейл нотки ревности. И внутри что-то зашевелилось, зашелестело, наверное, это сердце билось в самом горле. — Я не могу запретить Рэми разговаривать с ней. Ещё до приюта Хоторн стала лучшим и единственным другом братьев Эвердин. И ей не хотелось делить их с кем-то. Не сейчас. Эбигейл оказалась права, и ближе к утру, казавшемуся таким бесконечно далёким, привели новеньких — чернокожих девушку и мальчика. — Привет, я Ру, — худой, точно иссохший мертвец, мальчонка протянул руку и улыбнулся, оголив зубы. — Как кенгурёнок? — фыркнула Грейс из своего угла, и сестра подхватила её нервный смешок. — Нет, просто Ру. Но в чём-то он действительно был похож на кенгурёнка из книжки: такая же нескладная фигура, всё те же огромные наивные глаза. А вот девица никакой симпатии не вызывала. — Она как шпионка из тех фильмов. Или псих, — говорила о ней Эбигейл, стараясь близко не подходить к новоприбывшей, уже расположившейся на куче грязной соломы. Кит придерживался немного иной точки зрения, но направление их мыслей было одинаковым. Друзья давно научились понимать друг друга едва ли не с полуслова, и сейчас, в вагоне, набитом чужими людьми, это помогало.

***

Зима стремительно вступала в свои права, отодвигая осень на задний план, и медленно ползущему поезду было не под силу обогнать безумный бег стихии. Всё чаще температура в вагонах опускалась ниже нуля. Теплушки наполнялись до отказа, и мало кто обращал внимание на соседей. Каждый стремился протянуть руки поближе к огню и оттолкнуть рядом стоящего. Никому не было дела до соседей, когда казалось, что собственное тело покрывается коркой льда. Новенькие появлялись всё чаще. — А тот рыжий, так вообще умора! — хохотал темноволосый парень, вычищая ножом грязь из-под ногтей. — У него морда, как у той лисы. Тьфу! Клод прибыл недавно, вместе со своей напарницей… Они были той ещё парочкой, скорее, похожей на бандитов, чем на обычных подростков. Поговаривали, что на своей родине они жестоко убили кого-то. — Ты смейся-смейся, я посмотрю на тебя, когда он твои последние лохмотья утащит. Джо злорадно усмехнулся, когда Клод подавился собственными словами. — Подойдёт к моим вещам — лишится пальцев. И я не шучу, — парень горделиво продемонстрировал всем внушительного размера нож. — Буду отрезать по одному — палец за пальцем. Начну с указательного, потом средний… Его лицо приобрело какое-то страшное, кровожадное выражение — скорчилось, съёжилось, обнажив острый и больной, как у маньяка, взгляд. — Эй, там, замолчи уже. Надоел! Джо обернулся, чтобы проверить, на месте ли Ника с Энном. Они сидели на куче грязной соломы, положив головы друг другу на плечи. По их лицам пурпурными, коричневыми, лиловыми пятнами расползлись синяки и ссадины — какие-то из них были свежими, какие-то только начинали сходить. Солдаты колотили всех троих с удовольствием, с остервенением, вымещая всю злость на бродягах. У Джо саднило где-то в пояснице. Наверное, тот ублюдок отбил ему почки. — Ника, бросай своего психа, иди к нам, дорогая! С нами веселей! — хохотали где-то около печурки парни — грязные, вшивые, в куцых куртках и брюках, и непременно охочие до женского тела. Джо знал, что она придёт к ним ночью, улыбающаяся. Будет шутить, ласкаться, раздвигать ноги и стонать под ними, только бы Энна не побили и не скинули с поезда. Мейсон как-то горько усмехнулся про себя. Наверное, чтобы завоевать любовь Ники, ему стоило сойти с ума или вовсе покалечится: девушки, особенно такие, как золотовласая, любят жалеть, оберегать. А эта ещё и ценой собственной жизни. Всё это было настолько противно, настолько мерзко, что Джо хотелось выблевать свой тщедушный завтрак на грязный пол. Как животные в хлеву — помойка и разврат. — Эй, ты, пошёл прочь от сумки! — А что, что ты мне сделаешь? — загоготал один из скотов, недавно предлагавших Нике поразвлечься. Он уже натягивал поверх кофты чужую футболку и нагло, зло и вызывающе, смотрел в глаза Клоду, которому принадлежала вещь. — Отрежешь пальцы или подружку свою натравишь? Этот парень был не иначе, как болен, отравлен отчаяньем и собственной жизнью. Яд уже пустил корни, ввергнув своего нового хозяина в слабоумие. — Отрежу, а потом заставлю тебя их сожрать. Джо показалось, что в вагоне — холодном и простуженном, стало слишком жарко. Как будто они все плясали на углях. Чуя скорую победу, Клод плотоядно улыбнулся и одним ловким движением вытащил нож из голенища потрёпанного сапога. За спиной глупца, задетая «подружкой», поднималась Кара, она сжимала и разжимала не по-женски крупные кулаки. — А ты попробуй! Дружки Стэна подошли к приятелю. В центре вагона между ними и Клодом образовалось пустое пространство. Дети спрятались по углам, стараясь зарыться в солому и тряпьё — всем было страшно, кроме Джо и Ники. Мейсон любовался, упивался эти моментом, Ника как-то устало и обречённо смотрела в сторону дерущихся, ей уже совершенно не хотелось ни о чём думать. Первый удар нанёс Клод. Гибкий, как змея, он резко преодолел разделяющее противников расстояние, и резанул кого-то по руке. Горячая, липкая кровь пропитала грязную рубаху и потекла по пальцам. — Нравится, нравится? — хитро прищурив глаза, прошипел брюнет. Стэн, зажав кочергу в красной ручище, с диким, почти безумным рёвом ринулся защищать друга, но подоспевшая Кара пырнула его в услужливо подставленный бок. Вагон наполнился воплями и плачем. Стэн неверяще взглянул в глаза Клоду, не понимая, не осознавая, а после закричал. Как-то дико и совершенно не по-человечески. Девушка вонзала нож снова и снова, загоняя его по самую рукоять в дрожащую плоть. Алые всполохи крови впились в её бледное лицо, расползлись по рукам и шее. Кара бесстрастно посмотрела на сползшее к её ногам ещё тёплое тело и, оттолкнув его носком сапога, направилась к оставшимся противникам. Дружки Стэна отступали. Выдвинув руки, они медленно-медленно отходили назад, не в силах отвести взгляд от мёртвого товарища. Они и раньше участвовали в крупных драках, но тогда никто не погибал. Клод неспешно и лениво, словно объевшийся хищник, наступал на противников. Нож в его руке победно переливался и блестел в тусклом свете пламени. Кара, наоборот, была серьёзна. Они оба придерживались плана — их плана — давнего и отработанного до автоматизма. Испуганные и взбешённые жертвы то отходили назад, то, поддавшись какому-то безумного порыву, нападали. — Ты поплатишься! — крича и брызжа слюной, один из парней кинулся на заметно расслабившуюся Кару. Крепкий кулак врезался в раскрасневшееся лицо блондинки, заставив девушку откинуть голову назад и дико зарычать. Жертва превратилась в хищника. Он колотил Кару что есть силы, выбивая из неё дух. Неуклюжей и рослой девице не хватало быстроты, чтобы блокировать удары изворотливого противника. Но отлично заточенный нож решил всё. Выждав подходящий момент, она с яростью вонзила его в грудь неприятеля и повернула. Парень закричал. В другом конце вагона Клод с остервенением добивал третьего нападавшего. Джо с каким-то болезненным блеском в глазах наблюдал, как парень медленно, один за другим, как и обещал, отрезал пальцы. — Так им и надо, — тихо сказал Джо напрягшейся Нике. — Давно нарывались. Вот и получили. Ника поёрзала на грязной соломе и, как мама-курица, спрятала Энна под полы своего пальто. Холодало. Напуганные дети тихо сидели, прижавшись друг к другу, боясь высунуться из спасительной тени. — Но убивать… Джо, опомнись! — Во время землетрясений родители этих ублюдков в качестве развлечения стреляли по выбегающим людям. Эти сукины дети вынесли мозги моим сестре и отцу! А теперь щенки этих тварей возомнили себя царьками поезда. Лицо парня неприятно исказилось при упоминании о родных, ладони резко сжались в кулаки. — Почему ты не убил их раньше? — Этих попробуй убей в одиночку. Клод и Кара тем временем вынесли тела, выждав, пока солдаты уйдут в свой вагон. Вдвоём они выволокли трупы за дверь и скинули их с поезда. Пятна крови тщательно засыпали соломой и старым тряпьём, полностью скрыв произошедшее. — Кто пикнет об этом охранникам или воспиталкам — останется без языка или пойдёт за тремя красавчиками, — вкрадчиво проговорил Клод, любуясь своим ножом. — Они сбежали, вышли погулять и не вернулись. Всем понятно? Парней долго искали, но не нашли. В конечном итоге, начальство поезда пришло к выводу, что Стэн действительно сбежал, прихватив с собой дружков. И только Хейзел как-то странно прищурилась, показав, что не верит ни единому слову, но и она вскоре успокоилась. Путь продолжался. Через несколько дней поезд остановился около небольшой станции, располагавшейся рядом с какой-то деревней. По вагонам пробежал слух, что, кажется, Эф выбил у начальства день передышки, поговаривали, что едущим даже удастся помыться в местной бане. Впервые щепетильность чиновника, воротившего нос при малейшем намёке на вонь, сыграла детям — грязным, замёрзшим и голодным — на руку. — Построились по двое! Выводить будем по десять человек, кто дёрнется — пойдёт обратно в вагон, — сказал один из солдат, поводя ружьём в сторону едущих. Оружие было, скорее, для видимости, чем для запугивания, как и сами военные. Но повиновались даже Клод и Кара — всем хотелось помыться и увидеть, наконец-таки, небо, не загороженное стальными стенами вагона. — Надеюсь, вместо бани там не будет газовой камеры, — невесело усмехнулся Джо, сгребая второй комплект вещей, который оказался чуть чище первого. Где-то позади него плелись Эбигейл, Кит с Рэми и булочницы в составе двух человек — средняя сестра умерла пару дней назад. Всё от той же болезни. Пайп и Грейс смотрели на собственные ботинки. — Поторапливайтесь, иначе не успеете! — Земля, господи, земля! — шептали со всех сторон, колонна была больше похожа на поле, до краёв наполненное саранчой — скрежет и шорох нависли над головами. — Я на ногах не стою, помоги! Возьми меня за руку. Пожалуйста! В первые мгновения Киту показалось, что он умер — оглох и ослеп, не мог даже дышать. Свет, звуки и воздух — такой чистый и свежий — всё хлынуло в его истощённый организм. Он как будто был пьян. Парен привык к неспешному ходу поезда, и теперь его шатало от ощущения твёрдой почвы под ногами. — Вы тоже видите это? — прошептал Ру, хватаясь за чью-то руку. — Мне не кажется? — Да, да, парень, мы не в поезде! Кит неожиданно для себя заливисто рассмеялся и потрепал Рэми по светлой макушке. Они не в поезде! Всё прошлое как будто стало кошмарным сном. И вот сейчас, навстречу худым, грязным и измученным детям выбегут родители — живые и здоровые. — Вы не на прогулку вышли! Поторапливайтесь, маленькие ублюдки. До самого вечера они рубили дрова и таскали воду из близлежащего колодца, чтобы растопить баню и, наконец, смыть с себя несколько дней изнурительного пути. Из поезда выносили трупы и выкидывали старую солому. Несколько вагонов даже окатили водой — совсем немного. Тот, в котором убили Стэна, не вошёл в их число. Уже ночью детей загнали в баню и выдали по куску мыла на десять человек. Сначала мылись девушки, после — парни. Они скребли себя ногтями, соскабливая засохшую грязь с кожи. Обтирались намыленными вещами и стыдливо прикрывались, стараясь скрыться от чужих глаз. Вода в бане была чуть прохладной — дров и времени было мало, поэтому нагревали понемногу. Возвращались голодными, но счастливыми, сжимая в руках мокрые и постиранные вещи. Чем меньше оставалось до поезда, тем унылее становились разговоры и тем сильнее мрачнели лица. — Построились! Пересчитываемся и отъезжаем. Кит вздрогнул, когда твёрдая рука солдата толкнула его в плечо: «Двадцать восемь, двадцать девять…» — Их было сто двадцать три, а сейчас сто девятнадцать! Как это понимать? Охранник медленно ходил между детьми и всматривался в исхудалые лица, пытаясь хоть кого-нибудь припомнить. — Зови солдат. Пусть прочешут лес. У нас и так смертность зашкаливает, совсем народу не осталось. И к Главному бегом. Охранники разделились: одни ушли к лесу, другие — остались с детьми. Ближе к полуночи пошёл снег — мокрый и холодный, но ушедшие так и не вернулись. — На, возьми, — Пайп накинула своё пальто на худенькие плечи Рэми, что не укрылось от внимательного взгляда насторожившейся Эбигейл. То, что происходило между Мелларк и братьями Эвердин ей не нравилось — слишком уж быстро сдружились. Вскоре вернулись солдаты, им так и не удалось найти беглецов. Поезд, скрипя и громыхая колёсами, отправился в путь.

***

Второй месяц зимы принёс с собой только горе и лютый, безжалостный холод. Ру умер незадолго до конца декабря — одна из новоиспечённых подружек Кары и Клода пырнула его в живот. Мэри задержали и увели в вагон для преступников, но что-то подсказывало, что её просто скинули с поезда, как нарушительницу порядка. Кит и Рэми ещё долго сидели над хрупким тельцем товарища, всматриваясь в острые черты. Их милый, уже такой привычный и родной, и родной кенгурёнок теперь лежал перед ними в луже собственной крови, убитый какой-то тварью. — Мы же не оставим его… так? — спросил мальчик, взглянув на брата. — Нет. Разорвав спрятанное в углу тряпьё, они обвязали тёмные руки покойника тонкими кусками ткани, вплели ленты и нити в отросшие волосы. Мальчик, как будто уснул на цветущем лугу среди маков и диких лилий. Навсегда-навсегда. — Спи сладко. Но пришедшие охранники растоптали и раскурочили последнюю колыбель малыша Ру. Они выволокли тело и варварски скинули его с поезда, через несколько минут уже позабыв о произошедшем. Мёртвый Ру, качающийся на волнах огромного бардового океана, ещё долго снился обитателям третьего вагона.

***

К середине января начались стычки с охранниками: разгневанные молодые люди затачивали ножи и кидались на солдат в надежде на улучшение условий. За поездом тянулась тропа из выкинутых за борт тел: подростки, маленькие дети, больные и просто убитые — все были там, на том безукоризненно-белом снегу. — В пятом вагоне снова была драка, — процедила Эбигейл сквозь зубы, повернувшись спиной к попутчикам. Кит, Рэми и Пайп (единственная выжившая булочница) сидели около небольшой печурки, прижав руки к остывающим бокам. — Была, — лениво зевнул Кит. — Но до нас не должно дойти. — Должно, не должно, Кит, ты слышишь себя? Они бунтуют, это самая настоящая война за свободу. Они погибают за право узнать, куда и зачем нас везут, а ты, ты… — А я хочу, чтобы нас уже оставили в покое! Из-под лохмотьев высунулась бритая голова переселившегося в этот вагон Джо: — Заткнитесь вы уже там! Ну, сколько можно?! Тут же появилась и Ника. Даже сонной и уставшей, она выглядела на удивление красивой, неудивительно, что охранники стремились ущипнуть или облапать её. — Если я дам вам кусочек сахара, который у меня с Рождества остался, вы угомонитесь? Но никто и не думал мириться. Не выдержав, Эбигейл соскочила с пола и вышла в другой вагон, напоследок крикнув, что она не для себя старается. Джо закатил глаза, но, шепнув что-то обеспокоенной Нике, вышел вслед за девушкой. Оставшиеся ещё теснее сгрудились около печи, почти соприкасаясь дрожащими плечами. Энн что-то бессвязно бормотал, положив голову Нике на плечо на плечо, и та, будто не замечая остальных, ворковала над своим птенцом. — Она вернётся, — сказала осипшим голосом Пайп и влюблёнными глазами посмотрела на Кита. — Надеюсь. Это не может продолжаться так долго.

***

К концу месяца Главный не выдержал. В десять утра поезд остановился. Всех выгнали на улицу и выстроили перед рельсами. Подтянутый мужчина спокойно расхаживал по крыше одного из вагонов и хищно всматривался в детские лица. — Я очень обеспокоен сложившейся ситуацией, — начал он, срывая голос. — Стычки и драки — это не то, к чему мы стремимся, запомните. Я понимаю ваши страхи и опасения, но не стоит хвататься за оружие и идти в бой. Оставайтесь спокойны перед грядущим. Ваши города разрушены, и стихия идёт за нами по пятам. Мы едем в единственное безопасное место на материке: с ноября там не было зарегистрировано ни одного толчка. Это новая страна, куда стекаются все выжившие. Панем. Мы приедем туда совсем скоро. В толпе зашептались: «Новая страна, выжившие?». Всем хотелось доехать уже хоть куда-нибудь, отдохнуть от непрекращающегося стука колёс, но новость о каком-то новом государстве взбудоражила толпу. — А что стало с остальными странами? Но мужчина уже скрылся из виду, вернувшись в свой удобный вагон. За ним последовала какая-то странная женщина, после к ним присоединились и Эф, и Хейзел. — Панем, Панем, Панем, — сказал Кит, как только их загнали в вагоны. Он словно пробовал это слово на вкус, пытаясь понять, горькое оно или нет. Но только, кажется, парень уже давно разучился чувствовать что-либо. Эбигейл, улыбаясь, уверенно шагала вперёд, обрадованная новостью. В старом мире её никто не ждал, а новый лежал перед ней — раскрытый и развёрнутый, словно карта. Надо было только доехать до него. — Думаю, эта страна будет чудесной, — просипел Рэми, устраиваясь поудобнее. — После этого поезда всё будет чудесным, но… — Но она просто обязана такой быть, — невесело хохотнул Джо. — Столько мучиться — и впустую? Ну уж нет! Я лучше налысо побреюсь или палец себе откушу. Вот! — Да тихо ты, угомонись. Какой бы она ни была — вся наша и вся для нас. — Кто бы меня затыкал, красавица. Да ну тебя. Вечер прошёл в небывалом доселе умиротворении и спокойствии: что-то светлое, трепещущее и щемящее теплилось в груди каждого из присутствующих. Уже давно растраченное и позабытое, оно подняло курчавую голову и улыбнулось. Это «что-то» было во взгляде Ру, когда он долгими вечерами рассказывал о собственных мечтах: о доме, саде, о семье. И имя этому чуду было «надежда». В душе у кого-то рождались страх и подозрение, но надежда перечёркивала всё, разрывала своим звонким смехом. За месяцы пути все привыкли ожидать худшего, но как же безумно, отчаянно хотелось верить в светлое будущее. И подростки верили.

***

— Вы видели мальчика? Светлый, в сером пальто. Джо оторвался от карточной партии и взглянул на темноволосого худого парня, что пробирался меж озябших тел. Рядом с ним шли неприятного рода девица и низкая блондинка, закутанная в пальто. В фигурах идущих виделись безысходность и отчаянье, такие чёрные и колючие, что их хватило бы, чтобы обесточить несколько городов. — Вы видели мальчика? — Кит, Пайп! — Джо, Рэми пропал! Его нигде нет, всё обыскали, и не видел его никто. — Вот стоит только отойти, как у вас что-то случается. Эбигейл закатила глаза и сложила руки на груди, но потом как-то съёжилась, как будто уменьшилась в размерах, и Мейсон догадался, кого обвиняют в исчезновении. Но, видимо, никто не собирался делиться причиной происшествия. — Пошли тогда. Есть у меня подозрения. Рэми нашёлся в одном из вагонов, отведённых под некое подобие госпиталя. К вони, исходившей от грязных тел, примешивался тяжёлый запах болезни и испражнений. Больные кашляли, чихали, задыхались и бубнили, вцепившись окостеневшими пальцами в солому. Десятки детей. И кто-то из лежащих был уже несколько часов как мёртв. — Рэми! Какого чёрта ты тут копошишься? Кит до хруста вцепился в рукав чужого пальто, и потащил брата подальше от злополучного вагона-смертника. Где-то в стороне выворачивало, не привыкшую к грязи и вони и вони, хлебную принцессу. — Я повторяю: зачем ты туда пошёл? Я тебя спрашиваю, Рэми. Глаза Кита превратились в два огромных чёрных провала, пустых-пустых. Он незаметно вытер вспотевшие руки о штаны. Ещё несколько минут назад он был уверен, что больше никогда не увидит брата, что тот ушёл под землю вместе со старой жизнью. — Мне Главный сказал. Требовались санитары, — Эвердин дышал громко и сбивчиво. — Я говорил тебе об этом. — Слушай, парень, если ещё раз сбежишь — получишь по своей блондинистой башке, — встряла в разговор Эбигейл, утаскивая братьев за собой. — Но, но… Главный сказал. — Свою смену ты уже отработал, — отрезал Кит, и оглянулся на заметно отставшую Пайп. — Догоняй давай!

***

Когда Рэми начал кашлять, поезд уже подходил к Панему. До границы оставалось несколько миль, которые он мог бы пересечь за полчаса. Для Эвердина-младшего это было больше, чем достаточно. Но поезд сломался. Застыл на месте, неспособный проехать и двадцати футов. — У него жар, — эти слова звучали приговором для всего вагона. Кит до крови закусил губу и отвернулся — лишь на миг — потом подошёл к брату и принялся обтирать его мокрой тряпкой. Лоб Рэми был покрыт испариной. Несмотря на адский холод, лицо и руки мальчика пылали огнём. Он пытался быть сильным, чтобы не расстраивать брата, но это было невыполнимой задачей. Лихорадка выела всё — до остатка, до последней капли. Рэми стонал и метался по импровизированной постели, плакал и скулил, звал мать. — Ты сильный мальчик, ты выживешь. Давай-давай, пей. Неожиданно пришедшая Хейзел принесла немного лекарств — слабых и почти не действующих. — Это всё, что есть. — Спасибо. — Блонди благодари, если бы она не прибежала, я не принесла бы ничего. Пайп как-то извиняюще пожала плечами и опустила взгляд. Лекарства не помогли, жар только усилился. Рэми стал слишком горячим, до него страшно, больно было дотронуться, а видеть его измученное маленькое тельце, мечущееся по кровати, было просто невыносимо — от этого хотелось убежать и спрятаться, накрыться с головой — утонуть в неведении. Всю ночь обитатели вагона меняли повязки и отпаивали больного таблетками. Сдавали нервы. Кто-нибудь постоянно убегал в самый тёмный угол и сидел там несколько минут, старясь привести расшатанное сознание в порядок. Все любили Рэми, этого тихого, хорошего мальчика. И в ту ночь он умирал — медленно и мучительно. А потом всё прекратилось. Он ушёл тихо и незаметно: перевернулся на бок и подложил ладони под голову, словно приготовился ко сну. Кит кричал и разбивал костяшки, впечатывая кулаки в железные стены вагона. Он ненавидел этот чёртов поезд, этот новый мир, что им так обещали, и Главного, который отправил Рэми в самое пекло, в рассадник болезни! — Зачем ты отпустила её тогда? — рычал Кит на Эбигейл, сжимая кулаки. — Уходи, уходи прочь, и чтобы духу твоего здесь не было, предательница! Ты всегда была за них, уходи! Вы все уходите. Через несколько минут поезд продолжил свой путь.

***

— Теперь вы — жители Панема! — улыбался Главный, представ перед всеми в сером костюме. — Мы построим на руинах новое государство, сильнейшее государство в истории! И вы будете его создателями, его первыми жителями. Дети тоскливо смотрели на разрушенный, выпотрошенный город, что скалился пустыми окнами. Новый мир встречал их с распростёртыми объятиями.