Когда ты умер в первый раз?

      Макколл прикладывает на тренировке так, что ломаются ребра, в азарте игры вроде и незаметно, но даже волчья регенерация требует времени. Финсток орет на Скотта, чтоб тот перестал уже обжиматься с Лейхи, на Лейхи, что тот разлегся, а отдыхать команды не было, на Гринберга, что тот, за что-то свалился на его голову.       Айзек держится до конца тренировки, дышит через раз, после долго копается в раздевалке, пока команда не расползается по домам, и только потом морщится, разглядывая под горячими струями душа все еще заметный синяк на весь бок — к утру уже не будет, но сейчас выглядит весьма дерьмово.       — Нихрена себе! — присвистывает Стайлз, заглядывая в душевую. — А я вот клюшку забыл. Слышу — вода течет, думаю, надо посмотреть, кто это тут припозднился, ага, — сообщает он, продолжая пялиться на меняющий почти на глазах цвет с фиолетового на желто-зеленый кровоподтек.       — Стилински, исчезни, — вздыхает Лейхи; левая рука слушается плохо, поднимать тяжело, простреливает жгучей болью.       — Хорошо, что тебя тренер не видел, — рассудительно замечает Стайлз, кривится сочувственно. Айзеку даже огрызаться в ответ лень, он просто откидывает голову назад, подставляя лицо под воду и давая понять, что разговор закончен; через минуту хлопает дверь в раздевалку.       — Подвезти? — Стилински какого-то черта топчется у своего джипа, хотя ему давно пора быть дома. Лейхи дергает здоровым плечом и все-таки садится в машину. Стайлз всю дорогу что-то болтает, Айзек не вникает, изредка вяло реагируя на знакомые слова. Джип тормозит у дома Макколлов, Айзек кивает Стайлзу и вываливается на газон.       — Ты поздно, — замечает Мелисса, когда Лейхи заглядывает на кухню, поздороваться. — Ужин будет через полчаса, — улыбается она. Айзек улыбается в ответ.       Скотт поднимает голову от учебника, смотрит вопросительно; Айзек неопределенно пожимает плечами, уходит к себе, благополучно забивает на домашку и заваливается на кровать в своей комнате. Мелисса, не дозвавшись, идет проверять сама и обнаруживает волчонка спящим.       — Ох уж эти подростки, — вздыхает миссис Макколл, укрывая парня пледом, а после, спустившись обратно, треплет сына по темным лохмам, целует в макушку под удивленное «Ну, мам… Ты чего?» и улыбается устало.       На этой неделе даже никого не пытаются убить — это почти странно. Айзек торчит в пустом классе, наказанный ни за что, решает задачи по химии, раз уж все равно надо чем-то себя занять, и изредка косится в окно — на улице неожиданно дождь. К вечеру прояснивается; Макколл уносится на свидание со своей лисичкой; у Мелиссы — вечерняя смена; Айзек бесцельно слоняется по улицам, засунув руки в карманы и глядя под ноги, искренне считая это прогулкой. Есть куча дел, которыми он мог бы заняться, но ему не хочется.       По дороге проносится знакомый синий джип, резко тормозит и дает задний ход; Айзек останавливается и ждет, отстраненно наблюдая, как Стилински паркуется вплотную к тротуару, тянется открыть противоположную дверцу, не отстегивая ремня безопасности, не достает, бурчит что-то, отстегивает ремень, почти ложится на пассажирское сидение, потеряв равновесие…       — Ты чем прямо сейчас занят? — мрачно интересуется Стайлз.       — Кого-то убили? — переспрашивает Айзек, оглядываясь по сторонам, словно ища что-то. Такой Стилински — хмурый, что Хейл бы обзавидовался — откровенно пугает.       — Нет. Не знаю. Вроде нет, — Стайлз закатывает глаза и нетерпеливо стучит ладонью по сиденью. — Так ты занят или нет?       — Да я… — Айзек зачем-то снова оглядывается. От Стилински пахнет раздражением, он нервничает, и Айзека это напрягает. — У меня домашки куча…       — Сядь в машину, волчара! — рявкает Стайлз. Айзек вздрагивает от неожиданности, подбирается весь и смотрит ошарашенно, но в салон джипа протискивается.       — И дверь закрой, — командует Стайлз, и только когда хлопает дверца, Стилински как-то тяжело вздыхает и говорит: — Извини, чувак. Айзек все еще смотрит широко открытыми глазами. Они, может, и не друзья, но орет Стилински обычно редко и на других. Джип срывается с места в карьер и даже не барахлит, заводясь.       Лейхи молчит всю дорогу, косится на водителя и… снова молчит. Стайлз рассказывает что-то, вообще не в тему, о звездах и возможностях варп-скоростей. За пятнадцать минут совместной поездки Лейхи успевает узнать о вероятной способности черных дыр разрывать время и пространство, и при этом от Стайлза несет негативом. Это напрягает просто жесть как.       Стилински паркуется в кинотеатре под открытым небом, настраивает нужную волну на радио, уходит за попкорном. Лейхи все-таки не выдерживает, и дождавшись, когда Стайлз вернется, спрашивает:       — Стилински, ты вообще в курсе, что сюда приезжают только парочками? А мы с тобой как-то не тянем…       — Смотри кино, а? — предлагает Стайлз и молчит, уткнувшись взглядом в экран перед ними. Вот это уже реально действует на нервы. Показывают какую-то мелодраму; парочка в соседней машине начинает облизывать друг друга, не дожидаясь начала.       — Что случилось-то? — тихо спрашивает Айзек, когда становится уже невозможно дышать от напряжения в машине.       — У тебя бывает ощущение, что сам ты уже однажды умер, а все, что происходит — оно ненастоящее? — откликается Стайлз, не отрываясь от фильма. — Что если так и есть? Что если мы все уже мертвы, и этот город — наш персональный Ад, который только и ждет подходящего момента, чтобы вытравить из нас последнее что осталось человеческого? Что если нет никакого мира вообще? Только сумрак и тьма? И это не монстры сюда приходят, а мы вломились к ним и портим им жизнь, а они лишь защищаются, потому что это их территория? Не наша? Нашего ведь ничего не осталось, раз нас самих уже нет, но мы этого не осознаем… Лейхи не перебивает рассуждений Стайлза, думая о своем и все больше хмурясь, потому что тот определенно прав, описывая их жизнь. И это пугает. Что если Стилински прав и в остальном? Все ведь сходится…       — Мы все мертвы. Мы умираем каждый день… Когда ты умер в первый раз, Айзек? Дышать становится все сложнее; небо снаружи темнеет; силуэт Стилински стремительно чернеет, дергается и плывет маревом…       — Айзек? — голос доносится словно сквозь вату. — Айзек…       — Айзек!       Лейхи захлебывается воздухом, накрывшими знакомыми запахами и таким болезненным ощущением тепла, которое трудно передать — как если бы заходишь с мороза в дом, где тебя ждут (если бы он, конечно, знал каково это, в Калифорнии не бывает морозов), и закашливается. Уходят мгновения, чтобы осознать себя. Первое, что он видит — чайные глаза Эрики, склонившейся над ним и придерживающей ему голову.       — Кудрявый ты кусок идиота, — тянет Рейес. — Чего так орать-то?       — Кошмар приснился, — бурчит Айзек, стряхивая остатки сна, а потом тянет к себе Эрику и крепко обнимает.       — Лапы оторву, — обещает Бойд, как только Айзек отлепляется от волчицы, но как-то совершенно без агрессии.       — Чувак, — улыбается ему Айзек.       — Отвали, — ворчит Вернон и на всякий случай отодвигается подальше.       — Что у вас тут? — Дерек выныривает откуда-то из темноты, совершенно бесшумно, хмурясь озабоченно. Волчата сразу притихают.       До одури пахнет хвоей и дымом от костра, смолой и летней ночью, и звезды, безумно яркие, мерцают на пронзительно-эбонитовом покрывале неба.       — Я еще посижу, — просит Айзек, когда альфа все-таки разгоняет всех спать. Дерек прищуривается, смотрит внимательно, но не настаивает, позволяя сидеть у костра. От дыма в лицо слезятся глаза и першит в горле, но Лейхи от этого наоборот легче, отпускают последние цепкие щупальца, тянущие душу до этого. Из ближайшей палатки выползает Стилински, сонно щурясь, и устраивается рядом, зябко кутаясь в любимую красную худи.       — Что тебе снилось? — кое-как выдавливает Стайлз сквозь зевки.       — Ты, чувак, — Лейхи передергивает от воспоминаний.       — Я пытался тебя убить? — Стайлз ерошит короткий ежик ладонью и продолжает зевать.       — Нет, — качает головой Лейхи. — Но лучше бы ты меня убил.       — В этом нет смысла, — пожимает плечами Стилински и наконец-то перестает ерзать и чесаться. — Ты уже мертв. Мы все мертвы. Мягкая полусонная улыбка превращается в оскал, пугая и завораживая; летняя ночь вспучивается и расползается кровавыми разводами, как горящая пленка с кинофильмом. Айзек давится криком и тонет в навалившейся серости сумрака.       — Айзек! Скотт встряхивает его со всей дури, едва не ломая шею. Лейхи рычит, обратившись, и пытается вырваться, затихает только когда Макколл включает свой альфа-режим, и дом сотрясается от рыка.       — Да что с тобой такое? — Скотт крепко держит за плечи, заглядывает в глаза, но Лейхи не знает, что ему ответить и только судорожно всхлипывает.       Остаток ночи Айзек сидит на кровати, завернувшись в одеяло, и раз за разом ломает себе пальцы, потому что стоит ему закрыть глаза, темнота ухмыляется улыбкой Стайлза и шепчет: «Когда ты умер впервые, Айзек?».       Скотт просыпается от странной тянущей пустоты внутри и ощущения потери, словно что-то оборвалось, трет ладонью грудь, пытаясь разобраться в ощущениях и подрывается, рухнув с кровати, на крик матери. Мелисса стоит в дверях комнаты Айзека, зажав рот ладонью, переводит усталый испуганный взгляд на сына, когда тот проскальзывает мимо нее в комнату. Ему не нужно видеть — он слышит, понимает, чует, что беты больше нет. Но он не понимает — почему? Макколл бы знал, если бы на него напали, но нет — на Айзеке ни царапины. Зрачок, растекшийся на всю лазурную радужку, топит застывший взгляд матовой угольной чернотой; Скотт невольно ежится, по хребту ползут мурашки, словно он заглянул в глаза самой Тьме.       — У тебя бывает ощущение, что сам ты уже однажды умер, а все, что происходит — оно ненастоящее? — задумчиво спрашивает Стайлз, когда они плетутся по школьному коридору на перемене.       — Ты слишком много думаешь, бро, — отмахивается Макколл, хлопая его по плечу. Стилински усмехается в ответ.