Когда киты плачут

Нейтану Прескотту двадцать три года, и он напуган. Ему двадцать три года, и ему кажется, что из него вытрясли душу, что сердце его заходится в каком-то припадке: то останавливается, то громко стучит вновь. Он клянется себе, что если это окажется неправдой, то он сделает себе вазэктамию. Если правдой — тоже. Но две полоски упрямо не желают исчезать, и они появляются на втором тесте, третьем, пятом. Максин то тянется к его пачке «лаки страйк», то одергивает руку. В бессчетный раз идет делать кофе. Нейтану двадцать три, и ему хочется кричать. О, как ему хочется кричать, так, чтобы легкие горели, так, чтобы оглохнуть от собственного крика. Или разбить что-нибудь. Например, свою голову о стену, или костяшки пальцев, так, чтобы до крови, до белеющей кости. Или кусать губы — свои ли, Максин — тоже до крови. Нейтану двадцать три, и он не хочет становиться отцом. Потому ли, что его папаша был херовым, и он боится повторить опыт, потому ли, что не видит в детях смысла — неважно. Он перебирает пальцами купюры в бумажнике, интересуется сколько стоит процедура. Им ведь не нужен ребенок, им обоим. А Макс — адекватная девчонка, без тараканов в голове, не якшающаяся с про-лайферами, не принимающая эту биомассу за жизнь. Так ведь? Так? — Ты никогда не думал, что у нас может получиться что-то вроде семьи? — спрашивает она, нервно стуча пальцами по кружке. — Дети. Домик, как в дурацких комедиях. Может, заведем собаку? — У нас уже есть Лиза. Она улыбается. Искренне так. Думает, что он шутит. Но Нейтан вполне серьезен. Просто он считает, что они не способны справиться с чем-то более ответственным. Это их третья Лиза. Две предыдущих умерли от переизбытка воды. Макс очень расстраивалась, и он каждый раз находил замену. — Может, хоть попробуем? — А если не получится или нам не понравится, ты просто отмотаешь на девять месяцев назад и заставишь меня натянуть презерватив? Так, Макс? — он усмехается, зло, насмешливо, издевательски. — Из нас получатся фиговые родители, Колфилд. Вернее не так, хочется сказать Нейтану. Из меня получится хуевый отец, хочет сказать он. Такой хуевый, Колфилд, что ты возненавидишь меня. И мой ребенок возненавидит меня. Я не хочу растить второго Нейтана Прескотта, я не хочу растить второго ублюдка, который будет портить воздух и занимать место в этом мире, который будет глотать таблетки от ломки и резать вены, хоть и знает, что его все равно спасут. Вот что хочет сказать Нейтан, но молчит. — Что нужно детям? — выдает он наконец. — Игрушки? Одеяльца? Колыбелька? — Я не думаю, что нужно так спешить, — улыбается Макс. — Давай хотя бы попытаемся привыкнуть к самой это мысли. У нас впереди восемь месяцев. Но поздней ночью, когда они лежат в одной постели, Нейтан все никак не может свыкнуться с этой мыслью. Он будет отцом. Они с Макс попытаются стать родителями. Херня какая — они сами еще дети. Хотя, может, и не дети. У них в душе дерьма — похлеще чем у всякого взрослого. И Нейтан ворочается от этих беспокойных мыслей. Он понимает, что не готов, что рано еще слишком, у него за душой — ни гроша, а дети требуют средств. Но еще он понимает, что он хочет стать отцом. Хорошим отцом. Хочет ли он исправить ошибки своего папаши, или просто ему нравится представлять, что по дому будет носиться их с Макс уменьшенная копия — он и сам не знает. Но больше его тревожит другой вопрос. — Ты хочешь, чтобы твой ребенок был от меня? — тихо спрашивает он, и голос его разрывает ночную тишину. — В смысле? — сонно переспрашивает Максин. — В смысле, чтобы отцом твоего ребенка стал бывший наркоман и алкоголик? — в голосе появляется какая-то злость. — Нейтан, забей и помолчи. Мы будем хорошими родителями. И с ребенком все будет в порядке. Мы будем очень хорошими родителями. И Нейтану отчего-то хочется верить, что так и будет. А еще ему кажется, что он сходит с ума. Потому что это как-то ненормально — скупать кучу плюшевых игрушек, одеялец, ползунков и конструкторов. И все равно, что Макс пытается донести до него, что новорожденные не играют в конструкторы. Но превыше всего Нейт ценит мобиль для кроватки. С тремя китами и бессчетным множеством морских коньков, крабиков и других морских обитателей. Они все крутятся, идут по кругу и слышится ему китовая песнь. И когда он впервые берет на руки красный сморщившийся комок, тогда тайна жизни кажется ему куда интересней тайны смерти. Ему так нравилось играть со смертью, так нравилось ощущать себя виновным в чьей-то разрушенной жизни. А теперь он удивлен и заворожен тайной, секретом жизни, которую производят двое. Нейтану двадцать три года, и он хочет знать, плачут ли киты от счастья. Нейтану двадцать три года, и он точно знает ответ на этот вопрос.