kill me, i'm a monster

Все хорошо, и револьвер не дрожит в руках. Чимин прокрадывается в дом, держа тяжелый ствол начеку. Под ногами метаются потревоженные крысы – одна пробегает прямо по ногам, вторая, третья, и Чимин с трудом подавляет отвращение. Слишком много крыс. Он явно где-то рядом. Под ногами трещат осколки выбитых из оконных рам стекол, а в некоторых отражается ослепительное бельмо луны. Свет нескончаемым потоком вливается во все дыры и щели, так что на стене напротив Чимин свое отражение, словно в зеркале. Маленький, испуганный, но такой нескончаемый твердый. Он – охотник. Он должен. Чимин поднимает руку на грудь и сжимает серебряное распятие, что прячется под складками тяжелого черного плаща. С его волос все еще стекают струйки освященной воды, которой Хосок щедро облил его с ковша. – У тебя все получится, – услышал Чимин вместо привычного благословения, и дрожь побежала по спине. Сложно жить, когда верят все, кроме тебя самого. Прости меня, Господи, я упираюсь в тупик. Со стены с тихим шуршанием отклеивается кусок старых обоев, но Чимин все равно шугается и отпрыгивает в сторону с револьвером наперевес. Это всего лишь обои, пытается успокоить себя юный охотник, но откуда посреди тихой лунной ночи взяться порыву ветра? Как будто он не знает. Чимин проходит в коридор, оглядываясь вокруг. Трухлые стены, которые еще несколько лет назад были ему домом. Стены, к которым его прижимали спиной, закрывая возражения горячим поцелуем. У Намджуна всегда были такие горячие губы. Горящие глаза. И леденяще холодные ладони, которыми он сжимал чиминову талию до бордовых синяков, пока тот выгибался от потрясающего ощущения члена внутри. Прости, Господи, но трахаясь с вампиром, я был счастлив. Чимин наступает на осколки фарфоровой чашки, превращая их в мелкое крошево, и замирает на входе в то, что раньше было кабинетом. Разбросанные книги, перья, перевернутые стулья. На ковре разлит пузырек чернил. Типичный погром во время охоты на вампира, все нормально. Чимин сглатывает. Он чувствует на своем затылке мертвое дыхание. – Как жаль, что я не могу прикоснуться к тебе. Неужели ты совсем не скучаешь? В комнате становится так холодно, что Чимин ежится. От холода, а не от того, что за его спиной стоит двухсотлетний вампир, едва не убивший его самого. На изгибе шеи вспыхивают болью две крошеные точечки, которые старуха-монашка промывала святой водой, пока обезумевший Чимин не перестал кричать и затих, опустошенный. Вот только потом все вернулось, заболело с новой силой, потому что разве можно отказаться так просто от проклятой вечности? «Я скучал». «Я ужасно скучал». «Я пришел убить тебя». Чимин чувствует кожей, как Намджун улыбается его мыслям. Он боится пошевелиться, только сжимает в вспотевших ладонях тяжелый револьвер с серебряными пулями. Одну за другой закладывал в барабан их Хосок. Одна за другой они выпадают к чиминовым ногам. Как он мог быть таким наивным? Как мог надеяться, что у него хватит сил выстрелить в упор в того, из-за кого его сердце – живое, доверчивое, полное болезненной любви сердце – так бешено разбивается о грудную клетку? Даже если у того, позади, сердца нет. Окаменелый кусок льда, политый чиминовой кровью. Намджун выходит в идеальный круг лунного света. Поворачивается к Чимину лицом. Вытягивает руки в приветственном жесте. У Чимина ноет даже в зубах от того, какой Намджун неимоверно притягательно красивый. Как горят его глаза. Как блестит слюна на длинных белых клыках. Как зловеще загибаются длинные ногти на мраморных руках. Он перехватывает револьвер крепче – тот вот-вот выпадет из дрожащих пальцев – и осознает: в барабане все еще остается одна пуля. – Мой Чиминни. Ты стал охотником. Это большая честь. Я так горжусь тобой, – Намджун улыбается шире, и голос его пробирается острыми иголочками Чимину под кожу. – Ты монстр, – сипит Чимин, успокаивая обезумевшее сердце. – Я монстр, – мягко соглашается Намджун. – Убей меня. Чимин отступает шаг назад и возводит курок. Намджун следует за ним. Он подносит руку к горлу и разрезает когтем воротничок идеально белой рубашки. – Вот сюда, – говорит он. – Чтоб наверняка, Чиминни. Чимин целится. Пальцы дрожат. Луна слепит так, что образ Намджуна расплывается в ярком пятне. В ушах шумит, а все тело деревенеет от жуткого, невыносимого, такого желанного холода. «Я должен». «Я охотник». «Я обязан отомстить тебе за себя и свою семью». Револьвер с грохотом падает из обмякших пальцев. Чимин упирается лопатками в стену; у него дрожат колени. Намджун давит так сильно, что Чимин задыхается и не замечает почти, как Намджун преодолевает жалкие сантиметры между ними. – Зачем ты делаешь нам обоим так больно, Чиминни? – тихо спрашивает Намджун и самими кончиками пальцев гладит Чимина по щеке. Его красивое лицо трескается болью, а по мраморной коже ползут уродливые красные пятна. – Но знаешь ли, Чиминни, мое желание сильнее моей природы, – Намджун кладет вторую руку Чимину на шею, и Чимину слышно тихое шипение, с которым плавится намджунова кожа. Он перехватывает намджунову ладонь и прикладывается к ней губами, выжигая новые пятна, и улыбка блондина превращается в оскал. – Ты всегда был таким слабым, Чиминни, – шепчет Намджун ему в губы, и Чимин кивает, в очередной раз поддаваясь, растворяясь и ломаясь в холодных руках ожившего двести лет назад мертвеца. Убей монстра – или он убьет тебя. Поцелуй горит адской болью обоим – на намджуновых губах бегут дымящиеся трещины, но он в отместку кусает чиминовы, и тот стонет, податливо открывая рот. Острые клыки прорывают пухлую горячую плоть; по подбородку струйками стекает алая чиминова кровь. Намджун довольно рычит, когда Чимин тянется к нему обратно, тянется за этой болью, словно слепой котенок – а ведь не может быть иначе. Чимин соображает несколько секунд – и понимает, что выбор сделал еще тогда, когда позволил Намджуну впиться в свою шею. Он притягивает вампира к себе обратно, зализывая и зацеловывая все отвратительные пятна и трещины собственной кровью, и те проходят, исчезают, отступают внутрь. А боль? Она желанная. Кристально-чистая, изумрудная, прохладная, как холод намджуновых рук. Ведь разве можно отказаться от проклятой вечности? Чимина размазывает по стенке, раздирает на кусочки, когда Намджун двигается в нем. Ему до ослепительных вспышек больно во всем теле, но от расходящихся по намджуновому телу ожогов – больнее. Он стонет ломко и тихо, так, чтобы никто не услышал, что где-то в полуразваленном доме окончательно погибла еще одна душа. Старые ранки прорываются вновь – две маленькие красные точки, словно ожоги от сигареты, сейчас большие, зияющее-кровавые, с белыми обсосанными краями. Намджун сыто ухмыляется, когда снова целует Чимина в губы, но уже без боли – передавая соленый горячий вкус, словно благодарность. Вены изнутри покрываются колким слоем льда. Намджун присасывается к шее снова, и в воздухе разливается запах горячей густой крови. Тук. Тук. Тук. Медленнее. Больнее. Тише. – Я готов был подождать и тысячу лет, – урчит Намджун, когда у Чимина останавливается сердце. Белый туман перед глазами рассыпается тысячей осколков. Чимин по привычке пытается вдохнуть, и воздух царапает горло, застревает горьким комком. А Намджун усмехается, и улыбка у него довольная-довольная, пока Чимин из последних сил пытается сфокусировать на ней взгляд. Сложно. В голове белая с кровавым пополам муть. Ноги все еще дрожат. Намджун расстегивает пуговички на манжете белоснежной рубашки и давит острым когтем на мраморную кожу. Давит на пробу, не отрывая взгляда от чиминовых затуманенных глаз, и тот поддается из последних сил – покрасневшие радужки становятся единственным, что еще выделяется в белом тумане. Коготь прорывает кожу – Намджун на секунду хмурится, но все же кривит окровавленные губы в садистском оскале. На запястье вспарывается рваный порез, и на пол капают багрово-черные капли вампирской крови. Намджун кладет одну руку Чимину на затылок, мягко надавливая, так что Чимин чувствует себя почти в безопасности – словно щеночек, которого приласкал хозяин. Изодранное запястье подносится к чиминовым губам. – Мой Чиминни, – ласково шепчет Намджун, улыбаясь от пойманного непонимания в чиминовых глазах. Намджун давит на чиминов затылок чуть сильнее, пока тот не прижимается к зияющей ране на ледяной коже. И кровь у вампира холодная, жидким льдом он вливается в глотку и замораживает внутренности. Но от нее – хорошо. Чимин глотает охотнее, прикрывая глаза, так что не замечает, как Намджун шипит и жмурится, пока на его лице отображается садисткое удовольствие. – Чиминни, хватит, – Намджун морщится сильнее и силой отдирает Чимина от своей руки. Тот шатается, словно пьяный, пока яд расползается по телу. Серебряное распятие падает к его ногам и крошится в пыль. Чимин обмякает и даже не шевелится, когда Намджун укладывает его в красивый гроб черного дерева. Намджун гладит обездвиженного парня по щеке и краем белоснежной рубашки вытирает с его губ капли проклятой крови, перемешанной с еще теплой чиминовой. А в свете луны Чимин такой невыносимо красивый, такой хрупкий и трогательный на красной обивке, что Намджуну даже жалко прятать эту красоту под тяжелой черной лакированной крышкой. Но – так нужно, пока светит капризная луна. – Спи крепко, Чиминни. Завтра мы проснемся вместе, – Намджун почтительно целует Чимина в лоб. На коже остается отпечаток кровавых губ. Гроб закрывается, дождавшись своего обитателя. Намджун проводит пальцами по гладкой поверхности крышки и ему кажется, что где-то заболело между ребрами на секунду. Кажется, слева, там, где сердце. Соседняя постель ждет своего обитателя. Намджуна шатает от усталости, – рассвет близок, – но он находит в себе силы улыбнуться, когда из-под закрытой крышки доносится неистовый крик.