Семь смертных грехов

– Ты знаешь, что гнев – один из семи смертных грехов? – Соло кривит губы в привычной усмешке, и Илье хочется его ударить. – И ты слишком сильно ему подвержен. – А ты? Какому из смертных грехов подвержен ты? – перевести внимание Наполеона на его собственную персону – ход довольно удачный. Улыбка напарника становится шире, в глазах загорается бесовской огонек. Гордыня. Если уж говорить о грехах Наполеона Соло, то стоит начать с нее. Илья это знает, Габи это знает, Уэйверли теперь знает это тоже. Не то чтобы кого-то из них это напрягало, разве что Курякину иногда хочется стереть самодовольную усмешку с идеально красивых губ. – Похоть, или блуд. Мой любимый смертный грех, – наконец изрекает Наполеон. – О, кто бы сомневался, – Курякин делает вид, что белая ладья на доске перед ним – самое интересное, что он видел в жизни. – Алчность и чревоугодие не забудь. Наполеон снова ухмыляется. – Нууу, любовь к красивым интересным штучкам и желание ими обладать – еще не алчность, – из уст Соло эта фраза звучит крайне двусмысленно, и по глазам видно, он хотел, чтоб так и прозвучало, но про похоть уже было упомянуто выше, поэтому Илья просто поджимает губы и передвигает несчастную белую ладью, ставя шах черному королю. – А что до чревоугодия, тут я, пожалуй, соглашусь. Ну да, как не согласиться, когда на ужин ризотто с трюфелями и дорогущий скотч – у Наполеона утонченный вкус, но Курякину иногда кажется, что это все избалованность и капризы. Хотя стоит признать, готовит напарник просто божественно. Только вот не стоит признавать это вслух, чтобы не подкармливать чью-то гордыню. – Что до зависти, это мне не знакомо, – Наполеон вольготно закидывает ноги на столик, едва не уронив с него шахматную доску. – Обычно все завидуют мне. Илья медленно вдыхает и выдыхает через нос. Черный король уходит от шаха рокировкой. Любимый смертный грех Курякина, присмирев, котенком укладывается между ребер. – Остается уныние, – Соло делает небольшой глоток из стакана, облизывает губы и улыбается. Улыбается так, что Илья спешит тоже сделать глоток. Получается слишком резко, слишком много, он закашливается так, что на глазах выступают слезы. – Ну что ты, Большевик? Видимо, ты подвержен ему так же, как и гневу. – Есть другая трактовка этого греха, – Илья быстро приходит в себя. – Праздность. Вот это как раз твое. – Итого, если уж, так и быть, я признаю алчность, пять из семи смертных грехов за мной. – Наполеон улыбается так, словно выиграл партию в шахматы, словно даже количество собственных недостатков – повод для гордости. – Я грешен, святой отец. Отпустите мне мои грехи. Котенок между ребер поднимает голову и гневно шипит, Илья сжимает и разжимает кулаки, черно-белые квадраты перед глазами начинают плясать, но он лишь протягивает руку и переставляет белого коня. Черный король снова в опасности. – Гнев, – снова акцентирует внимание Соло. – Он управляет тобой. А ты должен сам управлять им. – Ничего я не должен, – рычит Илья, понимая, что снова глупо ведется на провокацию. Напарник чуть дергает ногой – и шахматная доска с грохотом падает со стола. Курякин поднимает глаза и сталкивается с испытующим взглядом напротив. Звук раскатывающихся по полу шахматных фигур все еще стоит в ушах, или это уже гул крови, хлынувшей в виски. Шахматный столик улетает в сторону, бокал со скотчем отправляется за ним, добавляя в эту странную музыку мелодичных стеклянных ноток. Схватить Соло за воротник дорогой рубашки, дернуть на себя, обрадовавшись тому, что наглый взгляд на долю секунды превратился в испуганный. Не рассчитать силу, опрокидываясь на спину и увлекая напарника за собой. Растеряться от близости, от жара чужого тела, смутиться от собственных желаний. Открыть губы навстречу поцелую, который в равной степени внезапен и ожидаем, желанен и пугающ. Соло божественно целуется, кто бы сомневался, и довольно улыбается после. – Видишь, мой любимый смертный грех куда приятнее твоего. Я хочу сказать, предаваться разврату лучше, чем драться, но если тебя это возбуждает, то можем… Заткнуть Наполеона можно двумя способами: ударить или поцеловать, и Илья выбирает второй. Это надежнее и действует более длительное время. К тому же, в поцелуе растворяется гнев, и Илье самому хочется улыбнуться. Он этого не делает лишь потому, что нельзя дать гордыне Соло заиграть новыми красками, да, именно поэтому, а не потому, что он буквально задыхается от того, как умелые руки напарника уже вовсю шарят по его телу, забравшись под рубашку. Курякин перехватывает инициативу, делая резкий перекат, и подминает Наполеона под себя. Тот болезненно морщится и ведет плечом, и Илья, осознав, в чем дело, вытаскивает из-под его спины шахматную фигуру – того самого черного короля, которому совсем немного оставалось до того, чтобы ему был поставлен шах и мат. – Может, переберемся на кровать? – предлагает Соло. Взъерошенный, взмокший, в полуразорванной рубашке – Илья уже сам не помнит, как умудрился ее порвать, а ведь это было явно его рук дело – он нравится Курякину куда больше, чем в своем обычном, слишком идеальном состоянии. Они добираются до кровати почти ползком, ни на секунду не разрывая телесного контакта, попутно пытаются избавиться от одежды. Выходит плохо – Соло все никак не может выбраться из остатков рубашки, а Илья путается ногами в штанинах. Наполеон пытается что-то говорить, Курякина ведет от этого хриплого шепота, от сочетания высокого слога и непристойностей, от того, как между словами напарник стонет прямо ему в губы. Кровать слишком мягкая, Илье кажется, что они сейчас провалятся куда-то сквозь нее, а потом он забывает об этом, потому что губы Соло – о, они не только красивые, а язык умеет много чего, помимо того, чтоб острить. – Ты был с мужчинами? – когда Наполеон выпускает его член изо рта, Илья стонет и мотает головой. – Я вижу похоть в твоих глазах. Или это алчность? – Любовь к красивым интересным штучкам и желание ими обладать – не алч… Он не договаривает, задыхаясь от ощущения горячей влаги на члене, от вида, как Соло сам растягивает себя пальцами, от предвкушения того, что случится после. – Ты мне нравишься, – изрекает Наполеон, наконец опускаясь сверху. Поза наездника, да, Ковбой? – Поэтому я испорчу тебя так сильно, как только смогу. Илья и рад бы что-то ответить, но с губ срывается только имя, и обладатель этого имени горделиво улыбается, начиная ритмично двигаться вверх и вниз. В глазах напротив все тот же бесовской огонек, всегда гладко уложенные кудри теперь растрепанные и взмокшие и липнут ко лбу, веки прикрыты, длинные ресницы подрагивают, и такой Соло, именно такой – действительно идеальный, без лоска и фальши. Курякин кончает, захлебываясь криком, Наполеон отстает от него на несколько секунд, а после обессиленно падает сверху. У Ильи внезапно урчит в животе, и Соло начинает смеяться. – А вот и чревоугодие подоспело. Да ты, Большевик, еще более грешен, чем я, – легкий поцелуй в губы. – Давай сейчас в душ, а потом я тебе что-нибудь приготовлю. Илья улыбается, оглядывая бардак, который они устроили. Разбросанная одежда, перевернутый стол, шахматные фигуры по всему полу… Котенок в груди сворачивается клубочком и довольно урчит.