I call it magic when I'm with you

Когда Сехун бодренько топает в душ (перед этим заполнив сонный мозг порцией мировых новостей из ленты твиттера), Лухан суёт ноги в тапки, вертит в пальцах зажигалку и идёт курить на балкон. В шесть утра город вялый, продрогший от ночных десяти выше нуля, рассвет слоистый и облачный, шум улиц идёт фоном, как забытое радио во время готовки. Лухану лениво до ужаса просыпаться окончательно, ехать на другой конец города, торчать в очереди и в итоге всё равно провалить собеседование; но ему двадцать пять, хочешь не хочешь, а надо, ты взрослый. Лухан кутается в рыжую тёплую кофту и мечтает о слабости – снова стать маленьким. Чтобы волшебство приходило под рождество, чтобы проблемы решал кто-то другой, кто мудрее, чтобы мороженое было мороженым. Сехун выходит из душа в липнущей к влажной коже майке, и дрожать начинает мгновенно, как только высовывается на балкон. Лухан зажимает сигарету в пальцах и смотрит вопросительно (и даже взволнованно, но Сехун, к счастью, этого не замечает; он вообще ничего не замечает). – Ты со мной пойдёшь или позже? Лухан неопределённо хмыкает и прогоняет Сехуна в комнату - холодно жуть, заболеть, что ли, приспичило, а Сехун предвосхищает события и идёт на кухню, потому что хён по утрам пьёт кофе, а в чайнике горячей воды ноль целых ноль десятых. Лухан загоняется, всё чего-то надумывает, представляет, выискивает. Минсок дружелюбно обзывает это явление «попроси у Санты новый мозг» и непременно сам себя поправляет «ладно, я за тебя попрошу». Минсок в чудесах немного смыслит – по субботам, когда удаётся выкроить время, он закупается в отделах детских радостей и с пакетами, будто он сам Санта с мешками, врывается в детские дома. В очередную субботу Лухан цепляется за минсокову рубашку и канючит доступ на соседнее место в карете волшебника. Минсок отказывать не особо умеет, а тем более в таких случаях, когда Лухан, поэтому терпит проснувшееся в лучшем, мать его, друге детство почти два часа. Потом он просто тащит Лухана к кассе, ухватив за капюшон куртки, а у Лухана в глазах калейдоскопы, звёзды и «о господи, я мечтал о такой тачке!». В итоге Минсок пробивает ещё и рыжую гоночную машину на радиоуправлении. В итоге Минсок не может решить, что сияет ярче – лицо Лухана или лица уже заждавшихся мальчишек в цветастых перчатках и шапках. Попасть на время прогулки – редкая честь; Лухан так вообще вертит головой во все стороны, успевая подмечать сто и тысячи мелочей в секунду, а под вечер, уже поднимаясь по лестничным пролётам к своей квартире, серьёзно раздумывает над идеей усыновления и желанием превратить свой дом в дом для кого-то ещё. Для Сехуна, например, как обязательный минимум. Сехун не мелочится, присылая целую армию плачущих смайликов, и дополняет это красноречивым «пятую пару поставили». Лухан сочувственно вздыхает и продолжает жевать ленивый ужин в виде завалявшейся в холодильнике жёлтой груши. Сехун ещё пишет, что ненавидит сентябрь, октябрь, ноябрь и вообще осень, «какой мудак её придумал», и просит хёна разбудить его, когда наступит весна. Лухан невольно напевает тут же пришедшую на ум песню green day и поддевает мелкого: «не знаю, что за мудак, но придумал не зря – я люблю осень». Сехун отвечает ему игнором. Впрочем, игнором серьёзным – он не приходит в гости несколько дней подряд, Лухан в одиночестве ворочается под пуховым одеялом и обнимает подушку и даже не уверен на все сто, что сегодня пятница, ведь, кажется, был вторник, и вообще, уже что, рассвет. Иногда Лухану хочется притормозить бег времени; Санта, ты как, поможешь? Когда Лухан вслух думает над трагедией и местью в творчестве Дюма, Сехун пытается сосредоточиться на открытой в ворде курсовой и воспринимать философские бредни хёна почти над ухом как телевизор на кухне: включён, болтает что-то – и ладно, внимания на смысл передач никто никогда не обращает. Лухан, правда, хуже телевизора, ведь пульта нет, и даже хуже мухи – её хоть прихлопнуть можно, если ловкость прокачана. Лухан молчать сегодня не намерен, это чувствуется, в нём три кружки кофе и океан недовольства мирской несправедливостью. Сехун, в отличие от Минсока, называет это явление «ты слишком много думаешь, хён», хотя про себя добавляет – «и слишком много болтаешь». Лухан умолкает, куксится и гусеницей ползёт ближе к Сехуну, чтобы сместить с его колен ноутбук и заменить на слишком-много-думающую голову. Сехуна подводит зрение – на секунду ему кажется, что хён завёл кота, подозрительно похожего на самого себя, особенно в габаритах, а потом он лишь беспомощно вздыхает, ведь Лухан проваливать явно не собирается. У него волосы тёмные, цвет не родной, но близкий к нему, чёлка на правый бок чуть ниже бровей, чистые, пахнут гелем для душа. Глаза закрыты, губы крепко сомкнуты; всем своим видом он выражает спокойствие и сонливость. Сехун в какой-то момент думает, что у него отвалятся ноги, если вдруг хён уснёт на его коленях. Поэтому он аккуратно двигает Лухана в сторону, бонусом растормошив волосы, и смеётся тихо, когда Лухан что-то бурчит про то, что время детское давно прошло, спать пора, мелкий. Мелкий, к слову, уже приметил цифру «два» на часах и прикинул, что спать ему жалких часа четыре осталось. Сехун выключает ноут, сползает с кровати на пол и так быстро устраивается на своём любимом месте – огромном кресле-груше, здесь способен поместиться самец носорога, – что Лухан даже не успевает схватить его за руку или за ногу и предложить разделить остатки ночи под одним одеялом. У него на языке всё равно пусто, слоги обрывочные, фраз не составить. Зато в мыслях высокопарно, возвышенно и с подборкой метафор – Лухан зарывается носом в подушку и просит вселенную отучить его думать так, будто он поэт прошлых веков. Лухан не разбирается в новомодных терминах и классификациях; он считает, что это глупо и странно – делиться на виды и отряды по теме «как любишь» и «кого любишь». Он просто знает – этот вид безумия существует, он знает наверняка, у него уже было. Любили, пройдено. Только толку от этого знания, если каждый раз – как брод искать заново; чёрт знает, с какого камня поскользнёшься, чёрт знает, как себя поведёт течение, чёрт знает, с какой силой оближет щёки ветер. Лухану в любви не особо везёт, но и в дружбе тоже; он, кажется, немного неправильный – любит людей и влюбляется часто. В наше время каждый второй сочится ненавистью к себе и окружающим, а любовь каждый третий только в книгах и видел. Лухан иногда представляет, как было бы интересно родиться двадцатью годами раньше, столетием, двумя. Времена и нравы всегда шли от высшего к низшему; этот мир совсем не идеален. Впрочем, Лухан привык, да и что толку жаловаться и жалеть, изменить ведь не в силах. Даже то, что Сехун в его жизни в группе с ограниченным числом мест «лучшие друзья». Тут как с солнцем – оно всегда восходит с востока, неизменно. Сехун тоже, из друга выше не прыгнет. Хотя, если солнце внезапно с запада появится на небосклоне, то все чудеса смогут стать ближе к реальности. Но тут даже Бог не поможет. У Лухана не настолько всё плохо, чтобы жаловаться или просить совета; но он как-то спрашивает у Минсока за повторным заказом кофе в фастфудной забегаловке – умею ли я правильно подавать намёки? Минсок понятия не имеет. Лухан ещё спрашивает, хотя больше похоже, будто сам с собой говорит, – а люди с первой группой крови умеют понимать намёки, или все, как я, слепцы, когда дело касается чувств, и если да, то почему… Минсок приходит в замешательство уже окончательно и бросает «мне-то откуда знать». Его больше волнует то, что его кофе опять слишком быстро закончился. Лухан вдруг обещает, что в этом году попросит у Санты бесконечную чашку кофе специально для Ким Минсока, и: – О, прикинь, он может написать твоё имя льдинками! Минсок просит у вселенной выдержки и машинально тянет ладонь ко лбу. На деле у Лухана с намёками всё печально до ужаса; понимать не умеет, подавать – тоже. Остаётся только прокатиться на автобусе целый круг и спрашивать у автоответчика, собирается ли Сехун нанести ему визит в ближайший час, день, месяц? Автоответчик отвечает гудком. В Лухане беспричинно просыпается оригинал – Сехуну остаётся лишь удивляться и подчиняться, когда они едут непонятно куда непонятно зачем. И что более непонятно, почему Лухан упорно вешает свои конечности на Сехуна каждый удобный и ни разу не момент. То есть, пожалуйста, не жалко, но тебе не три года, в тебе весу на пяток карапузов, а я не железный. У Лухана круг знакомых и приятелей бесконечный и разношёрстный – но вот ботаника Сехун в этом списке не ожидал. Сехун грызёт леденцы с колой, пока Лухан с кем-то болтает, смеётся, шутит, и чувствует себя так, будто ему лет восемь и он пошёл в магазин с мамой. Та тоже встречала знакомых и вела с ними бесконечно долгие разговоры. Вот только маму можно было дёрнуть за руку и поканючить, мол, устал, мамочка, пошли домой. Лухан в десятке метров, до него никак не дотянуться, а подходить ближе почему-то не хочется. Лухан извиняется, Сехун машет рукой – фигня, забей, с тебя пицца. Перед ними вырастает что-то непонятное, огромное, похожее на гигантские теплицы. Но это теплицы и есть – Сехун первую минуту внутри пытается не сойти с ума от количества ароматов и оттенков. Хотя, он не совсем понимает цель экскурсии по теплице с розами. Он же не девчонка, букетов не просит, к цветам равнодушен. Но в итоге Сехун строит из себя критика и ходит между пышно цветущими колеями с умным видом. Лухан молчит, что-то строчит в телефоне, периодически замирает на месте, чтобы заснять особо красивый розовый куст. В итоге они берут две пиццы в пиццерии неподалёку от дома Лухана и полночи смотрят пародии на фильмы ужасов. И Лухан впервые ловит себя на том, что любуется Сехуном так, будто произведением искусства. Черты его лица отчасти ещё детские – те же губы или хитрый прищур глаз; ох, а глаза, взглянешь – утонешь, и пиши пропало. Лухан ведёт взглядом невидимую линию от одной родинки к другой – у Сехуна их три на щеке, ровные, красивые. Их бы соединить взаправду, пальцами лучше всего, а можно собрать с кожи губами. Лухан как-то запоздало понимает, что всё плохо. Лухан зовёт отметить начало зимы и даже наивно решает, что способен притвориться шикарной хозяюшкой. Когда у него сгорают нарезанные и кинутые на сковородку чётко по рецепту овощи, да так, что приходится окно распахнуть до отказа, то бежать в магазин за углом – самое время. Готовая еда из пакета выручает Лухана не в первый раз. Сехун в джинсах и светлом свитере, кожанку снимает и набрасывает на одно плечо ещё после метро – ему, видите ли, жарко. Лухану, знаете ли, хочется огреть мелкого по макушке чем-нибудь не очень тяжёлым, но так, чтобы проняло. Лухан не настолько безумец, чтобы вытаскивать из кухонного ящичка ванильные свечи (хотя мысль была), но красиво оформленная на белых тарелках паэлья (горячая и съедобная) всё равно приравнивает ужин к статусу выше, чем простой домашний. Сехун ожидает увидеть завёрнутые в салфетки вилки с ножами и чувствует долю смущения за свой вид. Тут ужин в официальных и торжественных тонах, а он в джинсах и свитере. Лухан продолжает следовать своей врождённой оригинальности – включает в комнате на ноутбуке какой-то джаз, совсем негромко, и разрушает весь лоск ситуации, когда не может сдержать смех. А ещё он поясняет: – Представь, что мы в ресторане. И даже помогает (несмотря на протесты) Сехуну сесть, будто хостес. Подвигает стул, делает приглашающий жест рукой и пытается не смеяться. Сехуну неловко по большей части от того, что вся эта ситуация по существу подозрительно смахивает на что-то близкое к романтике; он не то чтобы особенно против, но это как-то по девчачьи, нет? У Лухана и салфеток-то нет, чему Сехун втайне радуется, а ещё палочкам – как родным, я бы вас обнял, но не комильфо. Лухан признаётся почти сразу же, что их ужин из морозильной камеры ближайшего магазина. Сехун ни капельки не удивлён, в принципе, он на что-то такое и рассчитывал. Он лишь надеется, что у Лухана холодильник ведёт диету и не держит в себе вина или чего покрепче. Ведь если в такую атмосферу добавить ещё и шардоне (или что там предпочитает Лухан, может, шампанское), то Сехун для начала вольёт в себя столько, сколько физически сможет – для храбрости. А после – тушите свечи, бегите, запирайтесь в замкнутых пространствах. У Сехуна не настолько всё плохо, чтобы прибегать к помощи алкоголя (а после ещё и сгорать со стыда). Он просто спрашивает у Лухана, когда они уже смотрят что-то новое жанром ближе к комедии: – Можно у тебя остаться? Лухан едва не говорит «хоть навсегда»; он просто кивает и толкает плечом в плечо – мол, что за вопросы, чувак, этот дом не только мой. Сехуну до ужаса хочется уточнить, что остаться он хочет надолго и чтобы не так, как раньше. Сехун тоже находит в себе черту оригинала; в его инстаграме обновление, фото обычного бумажного пакета с верёвочками и подпись: «сюрприз – в ответ на ужин в необычном ресторане». И десяток подмигивающих смайлов. Лухан не читает комментарии заинтересованных девиц, дабы не запускать в себе ревность и желание удалить все аккаунты Сехуна из всех социальных сетей, и загорается любопытством. Да так, что каждую минуту проверяет телефон и прислушивается – не стоит ли кто за входной дверью. Сехун приходит под вечер, когда у Лухана на ужин кофе и разноцветный кусковой сахар. В холодильнике пусто, в желудке тоже, в голове – выжженные поля, ни ветерка, ни мысли. У Сехуна в руках тот самый пакет, а ещё кожанка там, где и должна быть – на плечах, застёгнута до самого верха. И даже шарф на шее. Лухан доволен. И заинтригован. Всё поглядывает вопросительно на гостя, пока Сехун разувается, моет руки с мылом, рассказывает что-то. Лухан не вслушивается – иногда у него такое случается, слова и предложения мимо, на слух только голос, который, честно, самый приятный в этом мире; неидеальном, помните? Сехун подарки вручать не особо умеет; пробурчать «поздравляю» и сунуть в руки презент – верх его возможностей. В случае, когда Лухан, всё ещё сложнее. Тут и пакет едва из рук не падает, сам Сехун едва не падает, налетев коленом на стул, вместо смеха вырывается что-то нервное и к смеху имеющее слабое отношение. Вселенная решила, видимо, что хватило уже удачи, дальше сам, если, конечно, получится. Получается плохо. – Тебе. Это тебе, – заявляет Сехун, просто протягивая пакет, едва не хёну в нос. – Просто забери это у меня. Лухан теряется – ему непривычно видеть такого Сехуна. Смущённого, раздражённого не так, как обычно. Ребячливого. Любопытство – штука невероятно мотивирующая. Лухан уже тычется носом в пакет, рисует на лице удивление и достаёт банку. Пластмассовую, с жёлтой крышкой, внутри – много-много бумажек, свёрнутых в трубочки. Сехун садится на кровать, прячет лицо в ладонях и горит желанием выключить в комнате свет. Позориться – так уж в темноте. Чтобы хотя бы пунцовых щёк не было видно. Лухан смотрит на Сехуна пару мгновений, надеясь получить подсказку или ещё что. Ну, хоть слово, жест, вдох. Сехун хуже автоответчика – тот хотя бы гудел. Сехун же вообще не издаёт ни звука, отчего зарабатывает сравнение с памятником и врединой. Лухан что-то решает для себя, садится рядом, одной рукой обнимает Сехуна за плечи, а другой свинчивает крышку с банки, чудом умудряясь удержать банку коленями и не перевернуть на пол вместе с содержимым. Лухан тянет бумажку наугад, перед этим пощупав штук десять. Раскручивает с помощью зубов и пальцев, читает и не верит своим глазам. Ради интереса он разворачивает ещё несколько бумажек и не может сдержать тихого смеха, когда понимает, что везде один и тот же текст. Сехун мечтает стать невидимкой и на время спрятаться где-нибудь. Его желание улетучивается из списка, когда Лухан крепче сжимает пальцы на его плече и прислоняется носом к щеке. Лухан вполне может позволить себе собрать родинки с кожи губами, ведь проявить смелость в ответ – дело чести. Сехуна ведь каким-то чудом хватило на то, чтобы двести или даже больше раз повторить фразу: «я влюблён в тебя, будешь строить будущее со мной?». Лухана хватает на то, чтобы ответить шёпотом «буду».