Игра на желание

В комнате стоял теплый, застоявшийся воздух. Кондиционер гудел в углу, но не спасал: он только перетаскивал жар с одной стены на другую. Пахло пылью от фанеры, потом, тканью старых пледов, которыми накрывали зеркала на ночь. На полу — бутылки с водой, влажные следы от кроссовок, кое-где полоски изоленты, намечающие позиции. Кто-то дышал часто, срываясь, кто-то просто стоял с опущенной головой, утирая пот рукавом. Усталость была не физической — она ощущалась под кожей, каждый выглядел так, будто был на пределе. Плотный график, редкие перерывы, ожидание дебюта — все это сливалось в тугой узел. И посреди этой нервной круговерти Сынчоль наблюдал за ними. За Хоши и Уджи. Он не был дураком. Он видел, как один напряженно выпрямляется, едва в комнату заходит другой. Как Хоши бросает в чужую сторону обрывистые фразы с натянутой усмешкой. Как Джихун старается не смотреть в его сторону, но все равно подмечает каждое его движение краем глаза. Это было почти физически ощутимо — натянутость между ними, как тонкая проволока. — Уджи опять опоздал, — буркнул Хоши, бросая бутылку воды на пол. — Он, наверное, считает, что его биты важнее танцев. — Если бы ты хоть раз записался с первого дубля, — тихо, почти лениво, ответил Джихун, проходя мимо, — я бы не опаздывал на репетиции. Мемберы переглянулись. Никто не удивился очередной перепалке, но чувствовалось, что им некомфортно в такой атмосфере. Сынчоль же устало прикрыл глаза. Он ведь был лидером и чувствовал каждый трещащий шов в команде. А между этими двумя трещина давно уже превратилась в разлом. С этим срочно надо было что-то делать. Как лидер он понимал: если между двумя ключевыми фигурами команды происходит что-то личное, это рано или поздно начнет влиять на всех. И уже влияло. Репетиции срывались, песни застревали на стадии демо, никто не мог сосредоточиться. Все, к чему они шли, все, что строили, вдруг начало шататься, как сцена, под которой кто-то подпилил две основные опоры. Сынчоль знал, что дело не только в характере. Здесь было нечто гораздо глубже. Между Хоши и Уджи давно появилось то, что они оба не хотели признавать — и потому прятали это за язвительными замечаниями, за короткими взглядами, за раздражением, которое лезло наружу в самый неудобный момент. Никто не говорил об этом вслух, но все чувствовали: эта пара, как будто притягиваемая и отталкиваемая одновременно, держит на себе слишком много напряжения. Это проявлялось в мелочах. Уджи всегда вставал к зеркалу чуть подальше, чем надо. Сунен — напротив. И каждый раз, пока они репетировали, один все равно ловил взгляд другого на долю секунды. Иногда — случайно. Иногда — нет. А потом сразу же отводил глаза, будто обжегся. Хоши больше не попадал в движения. Терял счет. Запинался там, где раньше двигался почти машинально. Он был одним из самых собранных, когда дело касалось хореографии, но последние дни что-то сбивало его. Будто тело и мозг больше не хотели сотрудничать. Он оступился, резко потерял равновесие и глухо ударился о пол. — Эй! — Сокмин подбежал первым. — Все нормально? — Нормально, — отмахнулся Хоши и сел, потирая плечо. — Просто не туда встал. Сынчоль даже не шелохнулся. Он знал, что дело не в позиции. А в том, как Хоши опять уставился на Джихуна за секунду до того, как сделать поворот. И как Джихун, стоя у стены, вдруг задержал взгляд на его затылке, сжав губы, будто хотел сказать что-то — но не сказал. С написанием песен тоже не складывалось от слова совсем. Однажды Сынчоль по воле случая вошел в студию не вовремя. Дверь скрипнула слишком громко — и Джихун вздрогнул, словно пойманный на чем-то личном. Он сидел за клавишами, слегка склонившись вперед, на коленях лежал лист бумаги, исписанный аккуратным, чуть скошенным почерком. Чернила еще не успели высохнуть и кое-где тонко размылись, как будто от слишком сильного нажима ручки. Сынчоль хотел было заговорить, может, спросить, как продвигается работа, предложить кофе, но замер в дверях. Где-то в коридоре зазвучал смех: звонкий, узнаваемый с первых секунд. Сокмин и Сунён смеялись над чем-то искренне, как умеют только они. Легко, беззаботно. И Джихун опустил взгляд. Посмотрел на бумагу в своих руках, на то, что он только что выложил на поверхность. Он не сказал ни слова, просто медленно, с выдохом, скомкал лист в кулак и выбросил в урну. Он встал, прошел мимо Сынчоля, даже не посмотрев на него. Купс остался один. Он подошел ближе, заглянув в урну. Лист лежал наверху, местами можно было разглядеть трогательные строки. Он знал: это могла быть одна из лучших песен Джихуна. Конечно, как лидер, Сынчоль не раз пытался вразумить парней, но все было тщетно. — Ты вообще с ним разговаривал? — возмущался Хоши. — Это невозможно! Он же как кирпичная стена, только при этом еще и язвит в ответ. — Этот твой Сунён понимает только тогда, когда на него орешь, — в ответ холодно фыркал Джихун. — Я, что ли, виноват, что он такой тупой? И все бы терпимо, да только вот иногда случается просто катастрофа и парни начинают ругаться в открытую. Это может случиться в студии, где работает Уджи или в комнате для практики, где в основном обитает Хоши. Они могут поругаться из-за любой причины, будь это высокая нота или движение в танце. Сынчоль не знал, что ему делать.

***

Группа по-прежнему активно готовилась к дебюту. Запись шла к финалу, все остальные ребята уже побывали в студии и спели свои партии по очереди. Каждый мембер успел отмучиться, и остался только он — Хоши. Сынчоль сидел на небольшом кожаном диванчике сбоку, в дальнем углу. В комнате пахло тяжелым потом и затхлостью от звукоизоляционных панелей. Воздух казался вязким. Через стекло было видно, как Хоши поправляет наушники чуть дрожащими пальцами. Он стоял в центре, в свете лампы над микрофоном, как под прожектором. И почему-то выглядел не как уверенный в себе танцор и будущий яркий артист, а как кто-то, кого вытащили записываться против воли. За пультом сидел Джихун. Ссутулившийся, с усталыми глазами. В какой-то момент он даже не смотрел на экран, просто сидел, уставившись в стол, стиснув от усталости и напряжения губы. Секундная пауза. Он что-то нажал и заиграл инструментал песни. Первая попытка — сбой в ритме. Вторая — не та интонация. Третья — запинка в куплете. Четвертая — не вытянул верхнюю ноту. Пятая — интонация куда-то исчезла, голос стал плоским. Все это время Джихун молчал. Ни замечаний, ни поддержки, только механичное: «еще раз», «еще раз», «давай еще». Хоши явно старался. Он злился на себя. Слышалось по голосу, что он сам чувствует, где промахивается, но не может это поправить. Он ругался одними глазами, сжимал руки в кулаки после каждого дубля. И чем больше он злился — тем хуже получалось. И тогда Джихун сорвался. — Ну почему ты не можешь спеть нормально?! — выкрикнул он, вскакивая со стула. — Почему ты все время не попадаешь?! Это же не так сложно, Сунён! Это наш дебют, твою мать! Голос его был напряженным, хриплым. Сынчоль замер. Он знал, что у Джихуна не стальные нервы, он держался слишком долго, а сейчас… прорвало. Хоши стоял посреди комнаты и молчал. Он медленно снял наушники, глубоко выдохнул, а потом поднял голову. — Я стараюсь, — выдавил он тихо, почти глухо. — Я стараюсь каждый день. Я не робот, понял? Я… Я не знаю, что со мной. Просто… не выходит. — А мне что делать? Все держится на мне. Я сочинял эту песню! И если она не получится, все скажут: «Это Уджи облажался», а не ты. Я один за все в ответе. — Думаешь, мне легко? Я тоже не сплю, тоже дохожу до ручки! Но я не бегаю по студии и не кричу на людей, которые и так на пределе! В студии глухо повисла тишина. В комнате было слышно только, как пищит техника. Хоши сжал губы, а после развернулся и молча вышел, громко хлопнув дверью. А через минуту — ушел и Джихун.

***

С того вечера все изменилось. Они не ссорились больше, не кричали, не спорили по мелочам. Но при этом и не разговаривали. Совсем. Когда Джихун заходил в комнату, Хоши будто невидимо отступал на шаг назад. Когда Сунен останавливался в коридоре у кулера, Уджи проходил мимо, не поднимая глаз. Их диалоги закончились на тех словах в студии, и с тех пор остались только пустые, чужие взгляды. И та бесконечная, вездесущая тишина между ними, которая чувствовалась даже в шумной комнате. На публике после успешного дебюта, конечно, все было иначе. Перед камерами они были как всегда: то теплая рука на плече, то кривые усмешки, шутки, заученные реакции. Джихун подыгрывал, потому что знал — так надо, это их работа. Потому что так будет легче всем. Хоши тоже делал вид. Он смеялся чуть громче, чем раньше. Слишком ярко, слишком неестественно легко. Но глаза его в эти моменты всегда немного стекленели. А потом режиссер говорил: «Снято!» — и они тут же отходили друг от друга. Как будто что-то обжигало от присутствия рядом. Сынчоль смотрел на них и не знал, как быть. Он пытался подойти сначала к одному, потом к другому. Пытался заговорить, мягко, ненавязчиво. Но оба отказывались говорить с ним на эту тему. Ситуация становилась похожей на вялотекущую болезнь. Они больше не смотрели друг на друга в зале. Не обсуждали музыку. Не трогали друг друга даже мимоходом — а ведь раньше, во времена стажерства, могли сделать это сотню раз. Теперь же — ничего. Все это чувствовали. Мемберы стали осторожнее. Меньше болтали в их присутствии. Иногда в комнате будто что-то замирало, если оба появлялись вместе. Атмосфера менялась. Воздух становился плотнее. И ведь оба это отчетливо замечали. И лишь изредка кидали друг на друга тоскливые взгляды. Правда была в том, что они оба скучали. Просто никто не знал, как об этом сказать.

***

После дебюта парни активно начали готовиться к своему первому камбэку. Для съемок тизерных фотографий они приехали рано утром на пляж. Машина замедлилась, покачнувшись на песке, и из открытого окна запахло морем. За последние недели никто из них толком не спал, и даже дорога прошла в полудреме: кто-то прикрывал глаза в наушниках, кто-то уставился в телефон, не читая, а просто перелистывая ленту, чтобы отвлечь самого себя. Съемочную локацию выбрали на удивление живописную — за их спинами простирался широкий пляж, усыпанный мелкими ракушками, впереди качались редкие деревья, а чуть поодаль поднимались в туманной дымке горы. Воздух был влажным и пробирался легким ветерком под одежду, оставляя на коже соленую пыль. Хоши вышел одним из последних, натянув капюшон на глаза. На нем все еще была толстовка, в которой он репетировал вчера. Он сунул руки в карманы, глядя на песок под ногами, будто тот мог ответить, зачем он вообще здесь находится. Джихун не смотрел в его сторону. Он прошел мимо, накинув на плечи легкую куртку и щурясь от солнца. Все лицо казалось спокойным, но пальцы нервно теребили молнию, а взгляд терялся где-то в горизонте, словно надеялся раствориться в нем. Съемка шла почти гладко. Фотограф давал короткие указания — повернуться, встать ближе, улыбнуться «не слишком фальшиво» — и мемберы, как на автомате, выполняли все, будто и не люди вовсе, а составные части промо-машины. Иногда кто-то срывался на смех, иногда — на раздраженный вздох. Но в целом — терпимо. Терпимо по меркам группы, в которой двое не разговаривают, но обязаны стоять плечом к плечу в каждом кадре. Во время перерыва все разбрелись по локации. Кто-то ушел к воде, кто-то остался в тени. Мингю, как всегда, вцепился в Вону, уводя его в сторону деревьев, смеясь вполголоса. Джонхан куда-то исчез, вероятно, в поисках хорошего ракурса для селфи. Хоши облокотился о ствол дерева. Он закинул голову, прижимаясь затылком к шершавой коре, и медленно втягивал воздух, будто тот был лекарством. Его губы шевелились, еле заметно — он нараспев проговаривал строки новой песни Mansae. Той самой, которую написал Уджи. А сам Уджи стоял на самом краю пирса. Его лицо было повернуто к морю, глаза закрыты, дыхание ровное. Ветер чуть растрепал волосы, и он не поправил их, просто стоял, словно давал солнцу и шуму волн пройти сквозь него. Сынчоль наблюдал за ними, стоя немного в стороне. Он чувствовал это молчаливое напряжение между двумя людьми, от которого зависела вся остальная гармония в группе. И в очередной раз раздумывал, что ему сделать, чтобы эти двое хотя бы поговорили друг с другом. И как раз в этот момент рядом с ним раздался веселый голос Сокмина: — Хен, сыграем на желание? Сынчоль повернулся. Его взгляд зацепился за колоду карт, блестящую от солнца. И в следующую секунду идея осенила его — так резко, что он почти рассмеялся. — Играем, — кивнул он. — Только давай добавим к нам Хоши? Это правда важно. — А ты уверен, что он захочет? — с сомнением пробормотал Сокмин. — Он сегодня с самого утра довольно кислый. — Он азартный. Ты же знаешь, — отмахнулся Купс. Уже через пару минут они втроем сидели на пледе, раскинув карты. И, как всегда, Хоши проиграл. Сначала он ухмылялся, покачивал ногой, притворялся, что все это для него — просто глупая затея. Но каждый раз, когда его карта ложилась на песок лицом вверх, угол его рта дрожал — едва-едва, почти незаметно, но с каждой новой битой все явственнее. Внутри что-то раздраженно поднималось, как волна под кожей: то ли досада, то ли бессилие, то ли тревожная мысль о том, что судьба в последнее время шутит с ним особенно злорадно. Он уже знал, что проиграл, еще до того, как Сынчоль сложил последнюю карту. Но все равно затаил дыхание. И все равно — не смог сдержать кривую усмешку, когда Купс победно хлопнул ладонью по колоде и с лукавой искрой в глазах обернулся к нему. — Ладно-ладно. Признаю. Чего ты от меня хочешь? — Видишь, Уджи? Вон он — на пирсе. Подойди… и спихни его в воду. — Что? — Хоши резко выпрямился, будто его ударили током. — Ты с ума сошел? Он же меня после такого прямиком на тот свет отправит. Он не пытался даже скрыть паники. В голосе звучал страх, подмешанный к нервному смеху. Слишком много эмоций вспыхнули сразу — ужас перед реакцией Джихуна, неловкость, вспышка злости и, как ни странно, странное, почти болезненное волнение. Они никак не взаимодествовали друг с другом уже пару месяцев. Столкнуть Уджи в воду означает невольно выйти с ним на контакт, при этом далеко не самый приятный. — Надо уметь проигрывать, — просто сказал Сынчоль, не отводя взгляда. — А ты объяснишь ему потом, что это не я придумал?! — спросил Хоши сдавленно, с ноткой мольбы. — Объясню. Потом. А сейчас — иди. Хоши выдохнул. Его плечи поникли и он побежденно встал. Сделал шаг — и сразу почувствовал, как тяжелеют ноги. Песок будто засасывал ступни, воздух стал плотнее, а сердце — громче. Он не отрывал взгляда от фигуры на пирсе. Джихун стоял спиной, руки в карманах, подбородок чуть поднят. Он был спокоен — по крайней мере, на вид. Куртка развевалась на ветру, а волосы чуть трепались на затылке. Его силуэт выделялся на фоне неба — тонкий, упрямый, замкнутый. Хоши замедлил шаг, глядя, как полы куртки подрагивают, как плечи Джихуна чуть подергиваются от порывов ветра. Он почувствовал, как сжалось что-то в груди, а затем крепкор зажмурился и, оттолкнувшись от земли, рванул вперед, сталкивая продюсера в воду. Крик. Шлепок. Всплеск. Брызги взлетели дугой, разлетелись в воздухе крошечными солеными иглами. Джихун исчез под водой — на секунду, на две, но Хоши показалось, что прошла вечность. Мемберы хохотали позади. Кто-то визжал от смеха, кто-то достал телефон, чтобы запечатлеть такую сцену. — Квон Сунён! У тебя вообще мозги есть?! — Уджи вынырнул, кашляя, моргая, отплевываясь от соленой воды. Он выбрался на берег, цепляясь за доски пирса, взъерошенный, злющий, почти дрожащий от ярости и холода. Мокрые волосы прилипли к щекам, а в глазах вспыхнул праведный гнев. — Это было желание! — торопливо вмешался Сынчоль, подойдя ближе. — Не злись на него. Я виноват. — И он, — процедил Джихун сквозь зубы, не отрывая от Хоши взгляда, — тоже виноват. Какого черта вообще?! — Ну... Может и виноват. Вот и останешься с ним, пока не простишь. Иначе плед не получишь, — улыбнулся Сынчоль. Он исчез так же быстро, как и появился, оставив после себя только тонкую усмешку и теплый плед, брошенный на песок. Хоши молча поднял ткань и потянул Джихуна с собой на теплый песок. Пальцы дрожали, хотя он не был в воде. Он вел себя с Уджи настолько медленно и осторожно, будто имел дело с диким животным. Когда они уселись на пляже, молчание между ними было густым, как сумерки. Только дыхание, ветер и тихое постукивание сердца где-то в ребрах. Хоши потянул плед и осторожно накинул его на Джихуна. Неуклюже. Словно укрывал не человека, а тонкий фарфор, который мог расколоться от любого прикосновения. Его рука на мгновение задержалась на плече. И Джихун, к его огромному удивлению, не отдернулся. И в этом молчаливом согласии было больше прощения, чем в любых словах. Они сидели бок о бок на влажном песке, завернувшись в один плед, который промок внизу от соприкосновения со стекающей водой. Уджи дрожал — его пробрало изнутри, как будто тело только сейчас позволило себе почувствовать усталость и холод. Солнце клонилось к закату, ветер у воды становился все резче, обрывая тепло с кожи и унося остатки дневного жара. Хоши молчал. Он ощущал, как плечо Джихуна под пледом чуть подрагивает. Слышал, как тот дышит — быстро, прерывисто, еще не до конца оправившись от падения. И все же не уходил. Не отстранялся. Не просил оставить его в покое. Хоши чуть сдвинулся ближе. Неуверенно, будто боялся, что любое движение разрушит хрупкий баланс. Джихун не посмотрел на него, только буркнул сквозь стиснутые зубы: — Дурак. Голос его был низким, осипшим. Он не смотрел в глаза, глядя вперед — на море, на блестящий край пирса, с которого его только что сбросили. Пальцы у него были скрючены, вцеплены в плед, как в единственное, что сейчас его удерживало. — Я тут ни при чем, — пробормотал Хоши. — Это Купс. Его желание. Я вообще… Он осёкся. Потому что знал, что не в этом дело. И Уджи знал. — Если бы у тебя были мозги, ты бы отказался, — фыркнул Джихун, чуть поджимая плечи. Он явно замерз сильнее, чем хотел признать. Его щеки стали розовыми, дыхание выбивалось паром. — Ну, ты прав. Может, у меня нет мозгов. Я много где ошибался, да и… — Хоши закусил губу. — Я не хотел, чтобы все между нами вообще стало вот таким. Джихун медленно повернул голову. Он смотрел внимательно в чужие глаза и не перебивал. Просто слушал. — Я… Мы с тобой давно не разговаривали. По-настоящему. Все как-то… через зубы или наигранно на камеру, — продолжал Хоши, зарываясь пальцами в волосы. — И я устал. От тишины. От напряжения. Прости, ладно? Я никогда не хотел, чтобы мы вдруг стали друг другу чужими. Молчание. Море брызгало о камни, ветер пронизывал тонкую ткань на плечах, но им обоим вдруг стало немного теплее. — Я тоже виноват, — глухо сказал Джихун. — Я… тогда в студии… сорвался. Прости меня. Ты просто оказался под рукой. А я был… Я чувствовал, что не справляюсь. Все давило. Ответственность. Ожидания. Этот альбом… Он же был наш первый. Он должен был быть идеальным. Я сам себя загнал и не справился. Он отвел взгляд, и на лице отразилась усталость человека, который слишком долго держал все в себе. — Как бы то ни было… — он глубоко вдохнул. — Ты хороший. И как артист, и как личность. Мне жаль, что я говорил те ужасные вещи. На самом деле нам очень повезло, что у нас есть такой человек, как ты. Хоши замер. Эти слова ударили в грудь, будто кто-то раскрыл ее пальцами изнутри. Джихун никогда не говорил ему подобных вещей. На его губах расцвела широкая улыбка, превращая его глаза в две маленькие щелочки. — И ты очень хороший, Уджи-я. Правда. Я всегда… — он помедлил. — Я всегда тобой восхищался. И гордился. Ты много работаешь и я благодарен тебе за все. Они замолчали. Солнце опускалось все ниже, окрашивая облака в теплое золото. В воздухе повисла тишина, но на этот раз уже не давящая, а скорее мягкая, полная невыраженного облегчения. — Так что… — тихо сказал Уджи. — Мир? Он повернулся, глядя на Квона с той самой улыбкой. С искренними ямочками, которые Хоши не видел уже очень давно. Слишком давно. Эта улыбка предназначалась только ему — и в этот момент весь мир мог бы исчезнуть, и Хоши бы даже не заметил. — Мир, — выдохнул он и накрыл чужую ладонь своей. Горячей. Надежной. Они снова замолчали. Над головой кричали птицы, голосами расчерчивающие небо. Вдалеке слышался плеск, ветер, убаюкивающее дыхание моря. — Знаешь, — начал Хоши после долгой паузы, — я каждый день думал, как бы начать разговор с тобой после нашей ссоры. Но каждый раз, когда видел тебя, будто все вылетало из головы. — А я хотел спросить, как у тебя дела. Хотел подойти в студии, спросить, нужна ли помощь с хореографией. Но вспоминал, как ты вечно косишься на меня с этой своей фальшивой усмешкой во время интервью… и разворачивался, — Джихун криво усмехнулся. — Мне было плохо без тебя, — сказал Хоши. Он смотрел прямо перед собой, не отводя взгляда, как будто признавался не другу, а самому морю. — Я ведь… я на тебя все хорео писал. Ты у меня был в голове. Всегда. Под каждое движение и растановку позиций. Джихун медленно повернулся. В его глазах что-то дрогнуло. Теплое, хрупкое, неуверенное. — А я… одну песню написал про тебя. И выкинул потом, правда. Потому что испугался. Потому что ты смеялся тогда с Сокмином, а мне казалось, что ты смеешься надо мной. — Я не смеялся, — резко сказал Хоши. — Никогда. Вообще-то по правде говоря, я с самого начала смотрел только на тебя, Джихун. Постоянно. Он чуть придвинулся ближе. Теперь их бедра касались, и это прикосновение пробежало у обоих током по спине. Джихун закрыл глаза. Солнце уже почти исчезло за линией воды. Его щеки все еще были влажными — от моря или от чего-то другого, неважно. Он чуть повернулся к старшему, прижавшись плечом к нему плотнее. — Ты… идиот, — прошептал он. Хоши тихо рассмеялся. — Спасибо. Они ещё немного посидели молча. Тело Джихуна все еще дрожало — легко, будто он не мог до конца поверить, что все это происходит по-настоящему. — Что случилось? — наконец спросил Хоши, когда заметил, как тот подносит ладони ко рту, выдыхая на них теплый воздух и после прижимая руки ко своему рту. — Губы замерзли, — буркнул тот, не глядя. — Эй, — усмехнулся старший, — разве так их согреешь? — А как? — Джихун посмотрел на него. Глаза были темными, мерцающими, а губы — приоткрытыми, покрасневшими от холода. Взгляд у Ли был как всегда до невозможного прямой, почти дерзкий. Он словно бросал ему вызов. Хоши не знал, что на него нашло. Может, весь накопленный адреналин. Может, дрожащая радость, что этот момент вообще существует. Он медленно, почти бережно, коснулся его щек, склонился — и нежно прикоснулся к губам Джихуна своими. Поцелуй был неуверенный, теплый, как весенний ветер после долгой зимы. Джихун замер — тело его будто выдернули из времени, он не дышал, не двигался. А потом резко отстранился, уставившись на парня широко раскрытыми глазами. Он не мог поверить, что этот легкомысленный кусок катастрофы и правда решился его поцеловать. — Ты… Ты что творишь?! — голос у него сорвался. — Согреваю, — хрипло ответил Хоши, стараясь не показывать, как бешено колотится сердце. Он чуть усмехнулся, но взгляд был все такой же серьезный. — Не подходи ко мне! — выпалил Уджи, отталкивая его от себя, после чего отвернулся, уткнувшись носом в колени. Хоши только послушно кивнул с легким смешком. — Ладно. Но через несколько минут Джихун сам придвинулся ближе. Медленно, будто нехотя. Его плечо вновь прижалось к старшему. Он спрятал лицо, чтобы не видно было, как краснеют щеки. — Хочешь… — хмыкнул Хоши, — еще раз губы согреть? Ответом ему стал мягкий удар кулаком по плечу. И тихий, почти смеющийся голос: — Идиот. Они замолчали. Морская гладь отливала серебром, солнце уже совсем скрылось за горизонтом. Все стало чуть темнее и тише. От того момент казался еще более трепетным. — А… те три слова… — вдруг выдохнул Джихун шепотом. — Ты все-таки мне скажешь? — Губы снова согреть? Эти три? — Прекрати, — пробормотал тот, надув губы. Хоши засмеялся. Потом склонился к чужому уху и легонько шепнул: — Я люблю тебя. Ответ не заставил себя ждать: — А я тебя. Дурак. Хоши улыбнулся — широко, с той самой искренностью, которая появляется только в моменты настоящего облегчения и счастья. Джихун же ответил движением — он придвинулся ближе, их плечи вновь соприкоснулись, и между пальцами легла ладонь. Он переплел с Суненом пальцы, как будто давал обещание остаться рядом. Хоши сжал его руку в ответ, чтобы Джихун почувствовал: он тоже здесь для него. Над морем уже ложился вечер. Воздух стал прохладнее, небо окрасилось в фиолетово-золотые тона, а вдалеке на горизонте зажигались первые точки света. Где-то там шумели остальные — смеялись, спорили, жили своей шумной, молодой жизнью. Но здесь, на краю пляжа, было тихо. Сынчоль стоял чуть поодаль. Его руки были спрятаны в карманах, взгляд — усталый, но мягкий. Он наблюдал за ними — за двумя парнями, которые наконец нашли путь друг к другу после долгой, упрямой тишины. Купс чуть улыбнулся с облегчением. С тихой радостью человека, который больше всего хотел, чтобы его команда снова дышала ровно. Он развернулся, решив не мешать друзьям. Они справятся. Теперь — уж точно. А если вдруг что… Он прищурился, взглянув на небо, где вспыхнула первая звезда. Значит, просто достанет карты. И сыграют еще раз на желание.