Часть 1
18 сентября 2015 г., 23:04
Настроение было паршивым после последнего заваленного задания. Самым неприятным было то, что Уэверли перестал улыбаться. Курякин легче бы пережил матерный ор и угрозы своего начальника Олега Андриянова, а Соло был согласен на разнос в исполнении Эдриана Сандерса. Но ни того, ни другого не происходило, всего лишь Уэверли перестал улыбаться, и холодок бежал у шпионов по загривкам. Поэтому и хороший коньяк, с которым они пытались расслабиться в ресторане отеля, в глотку не лез.
Они опять ослушались приказа.
Все было хорошо, пока они не выбрались на побережье острова Сент-Кидс, раздобыв секретную документацию доктора Хиршмана. Работали, как обычно, слаженно. Но уже на побережье пришел приказ от Уэверли: эвакуация проводится раздельно. Соло забирает американский вертолет, за Курякиным выслали советский. Объяснили тем, что их должны доставить в разные точки, чтобы продолжить операцию. Документы должен забрать Соло, Курякину дали время заснять всю информацию на микропленку. Пока Илья фотографировал документы, Наполеон развернул карту и начал ее изучать.
— Большевик, нам нельзя так лететь, — наконец, объявил Соло.
— Что за?! .. — раздраженно рявкнул Курякин.
— Это ловушка, Большевик, — Соло ткнул в напарника картой, — это ловушка. Мы в зоне особой ответственности НАТО. Они имеют право подбить любой советский вертолет, появившийся на радарах. Сюда долететь ему дадут. А обратно ты не вернешься.
Следующие десять минут анклы потратили на сеансы радиосвязи. Соло тщательно задиктовал координаты противоположной стороны острова, чтобы задержать американский вертолет, и советский успел добраться быстрее. Илья сообщил своим, что в целях безопасности миссии с ним должен лететь американский напарник и даже объяснил причину: НАТО не будет уничтожать вертолет с американским спецагентом на борту. Начальство вняло его доводам и дало добро.
Лопасти, разрубавшие воздух и гнавшие его ошметки, заставили агентов спешно паковать планшеты и аппаратуру и с тревогой вглядываться опознавательные знаки летающей машины. Красная звездочка на хвосте. «Наши», — тепло думает Илья и улыбается. Наполеона, напротив, слегка передергивает, но он держит себя в руках. В конце концов, лететь с русскими было его идеей.
Когда дверь открывается Илья узнает двоих своих товарищей из группы прикрытия. Неожиданная встреча, такая душевная. Парни улыбаются, протягивают Илье руки для рукопожатий, помогают подняться на борт, обнимают, хлопают по плечам. Возбужденные и радостные.
— Как вы долетели? Американцы на связь не выходили? Тут может быть опасно, — говорит Илья.
Парни ржут как жеребцы:
— Забудь, Илюха! Мы не одни сюда добирались. Нас сопровождают три истребителя и ракетный крейсер. Амеры уже полные штаны наложили. Уже звонят в Москву и угрожают третьей мировой!
Оказывается, такое горячее веселье из-за полета под носом у НАТОвцев. Чистый адреналин. Илья, видимо, слишком долго работал с американцем, потому что начинает думать, что Соло был прав, когда двинул теорию о генетическом отклонении у русских, благодаря которому у них притуплен инстинкт самосохранения. Ах да, Соло! Курякин оборачивается и очень невежливо орет, перекрикивая рев двигателей:
— Ковбой, тебе что, особое приглашение требуется?!
Соло шустро забирается на борт и останавливается у стенки, улыбаясь своей дежурной натянутой американской улыбкой. Илья крепко обхватывает напарника правой рукой за плечи, отгораживая его от выхода, и представляет друзьям:
— Наполеон Соло. Наш американский товарищ.
Да, он угадал с формулировкой. Не коллега, не напарник — товарищ! И русские реагируют с неподдельным дружелюбием, наперебой протягивают руки для пожатий. Правой жмут кисть, левой — предплечье американца. И даже на всякий случай, если Соло слышал про амеров, наложивших в штаны, оправдываются:
— Мы уважаем американский народ. Но шутки у нас дурацкие.
Кажется, Наполеон искренне тронут. Вежливая улыбка смягчается и светлеет:
— Ваш пилот знает английский? Я покажу самый безопасный маршрут. И свяжитесь с нашей базой, скажите, что на борту вертолета специальный агент ЦРУ Наполеон Соло.
***
На CNN форменная истерика, вплоть до требования объявить импичмент президенту США, допустившему присутствие советской военной техники в воздушном и водном пространстве «союзников». Илья и Наполеон вынуждены все это слушать в гостиничном ресторане. Наполеон нервничает. Илья пытается переключать каналы телевизора, но везде одно и то же. И старые кадры с Хрущевым, стучащим ботинком по трибуне в ООН. От последнего у Ильи сводит челюсти. Стыдно. Ему приказано возвращаться на Родину (он не особо и возражает). А вот вокруг Наполеона Соло царит гнетущая тишина. С ним не выходят на связь. Уэверли, встретивший шпионов в гостинице, на все вопросы Соло пожимал плечами: — Извините, мистер Соло, я не располагаю информацией. Обозлившись на телевизор, Америку, Советский Союз и весь остальной мир, Илья, наконец, перестал насиловать свои рецепторы, реагировавшие сегодня на спиртное отвращением, отодвинул рюмку коньяка и предложил подняться к нему в номер: — Пошли со мной. Так будет спокойнее. В шахматы поиграем. Соло не любил шахматы, но оставаться один не хотел. Поэтому согласился. Каким образом ЦРУ узнали, что агенты Анкл пойдут в номер Ильи, осталось загадкой. Но встретили их именно там. Недомерок Сандерс стоял посреди комнаты, мешковатый и мрачный. В глубине комнаты в креслах сидели, как статуи, два тяжеловеса в гражданском, оба белые. Соло зашел в номер первым. Илья отстал, закрывая дверь на ключ. Уходить из своего номера он никуда не собирался, каким бы серьезным ни был предстоящий разговор. Соло могла понадобиться его помощь. — Ну что, Соло, — шелестит Сандерс, — доигрался? Наполеон держится независимо, стоит в расслабленной позе, засунув руки в карманы брюк, высунув наружу только большие пальцы: — Мистер Сандерс, могу ли я вам напомнить, что мой срок службы истекает послезавтра, и я вам уже практически не подчиняюсь? — Ошибаешься, Соло! — грубо обрывает Сандерс и вышибалы в креслах начинают шевелиться. — Кстати, ты превзошел все мои ожидания. Стоило отнести собранный на тебя компромат в окружной суд штата Нью-Йорк, как выяснилось, что ты наколлекционировал себе еще минимум на двадцать лет. И это только то, что уже успели рассмотреть. У нас ордер на твой арест и доставку в суд, Соло. И я не советую тебе сопротивляться. Наполеон продолжает держаться непринужденно, но по плечам как будто раскатывается металлический трос. Расслабленная линия плечевого пояса твердеет. Илья встает сбоку от Соло и его начальника, закрывая спиной зеркало. Он с трудом верит в происходящее. Соло — лучший агент. Ему, по определению, не может грозить тюрьма, даже за выходку с вертолетами. Но Сандерс протягивает Наполеону бумагу: — Ордер на твой арест, Соло. И пока американский агент читает документ, его начальник обращается к Илье: — Добрый вечер, мистер Курякин. Рассказывал ли вам ваш бывший напарник, как мы его уломали работать на ЦРУ? Вас, кажется, этот вопрос волновал при вашем знакомстве? А ведь как дышал, что никогда не будет работать на политиков! Но все оказалось намного проще, чем мы ожидали. Стоило только посадить нашего сладкого мальчика в одну камеру к горячим черным педикам, и через три дня красавчик стал шелковым как щечка младенца. И все годы работы на ЦРУ он знал, что его ждет в случае осечки. Любителей сладкого Наполеона уже обрадовали, что он возвращается. Они ждут его с нетерпением. Сандерс лыбится. Илью трясет от ярости. Судорога сводит пальцы. И нарастающий стук в ушах, от которого комната приходит в круговое движение. Илья взорвет всю Америку, если… Если только Соло позволит. Илья впивается в напарника взглядом. Ну же, сделай только знак! Тут будет море трупов, а на месте США большой Мексикано-Канадский пролив. Наполеон отвечает Илье таким же пристальным взглядом, глаза в глаза. И Илья видит в расширенных зрачках американца страх. Но этот страх не за себя, а за Илью, что у того сдадут нервы: «Не смей, Большевик! Только попробуй!» И Илья замирает. Они пять лет идеально работали в паре, потому что безошибочно распределяли между собой ответственность. Если ответственность берет на себя Курякин, подчиняется Соло. Если командует Соло, то его солдатом становится Курякин. Американские суды и тюрьмы, ЦРУ, Сандерс — это зона ответственности американца. Соло в этом разбирается лучше. Илья коротко кивает: «Хорошо, ты главный. Жду команды». Наполеона заметно отпускает, он мило улыбается и возвращает официальную бумагу начальнику: — Очень жаль, мистер Сандерс, что доставил вам столько неприятностей. Может, я все еще могу загладить свою вину? — Перед Американским народом, нет, Соло, тебя будут судить. А передо мной лично — вполне. Я пришел сюда специально за этим. Раздевайся. Соло комично вскидывает брови: — Что прямо так, без коктейля? — Не обольщайся, мне педики безразличны. Но будет несправедливо, если ты всю дорогу до Нью-Йорка не будешь жалеть свою синюю задницу. Раздевайся. И поживее, если не хочешь, чтобы твой драгоценный костюм порезали на лоскутки. Громилы почти бесшумно выползают из своих кресел и становятся по бокам от Наполеона, в руках у каждого внушительный кусок толстого электрического кабеля: заизолированный снаружи и наполненный алюминиевой проволокой внутри. Илья обещал держать нервы в узде и ждать решений от Соло. Поэтому он не двигается, наблюдая со стороны, только руки сплетает на груди, отгораживаясь от происходящего и подавляя дрожь. Соло смотрит налево-направо и начинает понимать, что ему угрожает. Мышцы лица подергивает неуловимая, как тень, судорога. А затем американский агент снова улыбается и медленно расстегивает верхнюю пуговицу пиджака. — Поторопись, Соло. Если ты будешь выделываться, у нас два рычага давления для того, чтобы заставить тебя терпеть заслуженное. Первое: твой дорогой костюм. Второе: твой обожаемый русский. Ты же хочешь, чтобы он вернулся домой целиком, а не расфасованный в целлофановые пакеты? Если будешь послушным, мы даже связывать тебя не будем. — Не надо связывать, — на этот раз Соло отвечает серьезно и поспешно скидывает пиджак, он порывается дойти до ближайшего стула и повесить его, но Сандерс грубо одергивает: — Стоять! И Наполеон, сокрушенно вздохнув, складывает пиджак аккуратно на ковер. Следом в стопку ложится жилетка. Потом он берется расстегивать рубашку. Он раздевается довольно быстро, не ёрничая и не кривляясь, ничуть не развязно. Но когда из-под расстегнутой рубашки показывается белая полоска кожи над поясом брюк, Илью неожиданно пробивает вдоль тела теплая волна — от солнечного сплетения в пах. Он промаргивается, застигнутый врасплох реакцией собственного организма, и старается с ней справиться. Его учили разным приемам снимать эмоциональное волнение, в том числе эротическое. Лучше всего получалось подключать мозги: переводить чувства на строгий научный язык. И сейчас он ухватывает свое возбуждение за скользкий хвост и тянет в сознание: это нормальная физиологическая реакция организма. У высших приматов такое бывает, когда один самец оказывается в полной власти другого самца. У людей проявляется вне зависимости от половой ориентации. Да, это помогает. Возбуждение спадает. Один-ноль в пользу разума. Но подсознание наносит ответный удар. Воображение любезно подсовывает Илье сцену тюремного прошлого Наполеона Соло. Если Сандерс говорил правду… Илье бы обдумать, насколько слова ЦРУшника могут быть правдивыми, усомниться, обосновать, почему это очевидная ложь. Но тут Курякин явно тормозит. Потому что обдумать обычаи американских тюрем советским мозгом не получается. Это противоречит всем познаниям Ильи о тюрьмах и лагерях. Соло не баклан и не мокрушник, он вор. И не просто вор, а вор гениальный. Воплощенный Вор в Законе — высшая каста в иерархии преступного мира. Король разбойников. В советской тюрьме его никто бы не посмел тронуть пальцем. Его бы короновали и накололи под ключицу татуировку в виде восьмиконечной звезды. Его бы носили на руках и грели тапочки. И боялись бы все, включая лагерное начальство. И, конечно, он бы никогда не стал ишачить на фраеров. Потому что он — король, и ему западло нарушать закон воровского сообщества и марать руки. Но Соло — не западло. Значит… Подлое воображение подсовывает ему не гордого короля, а загнанного в угол мальчишку, который от боли и безысходности, еще не понимая до конца свои возможности и свою власть над этим миром, склоняет голову перед безжалостными спецслужбами. Во рту у Ильи горчит, хорошо, что возбуждение уходит окончательно. Соло уже стоит в одних трусах, а у Ильи не шевелится ничего, кроме сострадания и нежности к своему… Ну, в общем, да — к своему другу. — Всё снимай, — нетерпеливо требует Сандерс. Илья снова встречается взглядом с Наполеоном. На этот раз лицо американца не выражает ничего, как чистый лист. Ситуация настолько травмирующая, что психика отключается от внешних раздражителей. Илья начинает беспокоиться, что он преждевременно отступил и отдал ситуацию под контроль напарнику. Но он обещал держать себя в руках, поэтому пока не вмешивается. Трусы Соло снимает слишком поспешно, чтобы не растягивать время, когда и так понятно, что другого выхода нет. — Ложись на кровать лицом вниз, — командует Сандерс. — Если будешь дергаться, свяжем. Соло подчиняется. Громилы встают по обе стороны от кровати. Свист толстого кабеля (нечто среднее между дубинкой и проводом) рассекает воздух и врезается в живое. Илья старается не смотреть на след, оставленный на коже, он видит только, что Наполеон захлебывается воздухом, непроизвольно всхлипывает и рефлекторно пытается отстраниться от источника боли. — Не дергайся, — рявкает Сандерс, — последний раз предупреждаю. Второй удар, такой же оглушительный как и первый, Соло терпит молча, сжимая покрывало сведенными судорогой пальцами. Третий, четвертый, пятый… Илья вздрагивает вместе с напарником, как будто они связаны невидимой нитью. Он физически ощущает в себе чужие вспышки боли. Илье совсем не нравится наблюдать экзекуцию, но уходить нельзя. Уйти — предать. К сожалению, Соло теряет контроль над своим телом, несмотря на все усилия. Боль многократно превышает болевой порог. Наполеон начинает всхлипывать, увиливать телом в сторону от ударов. Это плохо. Если его свяжут, Курякин окончательно останется один, и ему одному придется принимать решения, без помощи и совета того, на кого он так привык полагаться за последние пять лет. — Курякин! — резко оборачивается Сандерс к Илье. — Подержишь его, чтобы меньше ёрзал? Если не поможет, то свяжем. Илья отрицательно качает головой. Вообще-то, в первые секунды предложение ЦРУшника ему нравится: он мог бы незаметно отрубить Соло, нажав на правильные точки у основания черепа, провести легкую анестезию в полевых условиях. Но так Илья рискует потерять контроль над собой тоже. Если Соло отрубится, то Курякин полезет в драку и кого-нибудь убьет, или сам схватит пулю. Следующий удар, и Наполеон, не удержавшись, жалобно вскрикивает. -Что вы хотите? — Илья делает шаг вперед. Сандерс подает знак своим громилам остановить пытку и с нетерпением смотрит на Курякина. Как будто только и ждал этого вопроса: — Мы всего лишь хотим хорошенько наказать нашего жулика, а потом забрать его в тюрьму. У нас приговор суда. А вот что Вы хотите, мистер Курякин? Можете покинуть помещение, Вас никто не держит. Возвращайтесь домой, Курякин, вас ждет теплый прием от вашего начальства. Они там, правда, что-то про Сибирь намекали, но Вы же восстановите доверие своих спецслужб? Что Вы тут хотите, Курякин? — Я хочу забрать своего напарника, — грубо обрывает ЦРУшника Илья. — Забрать?! — Сандерс липко усмехается. А Илья, все не отрываясь, смотрит на Соло. Соло, оставленный своими мучителями, сползает на пол, садится на колени боком к кровати, одной рукой опираясь на нее. Ему этого не позволяли, но он уже плохо осознает, чем может обернуться самовольство. Он как будто пытается исчезнуть или уменьшиться в размерах. Парня заметно бьет озноб. На Илью он совсем не смотрит, как будто специально, опускает взгляд в пол. Курякину хочется всех убить и забрать своего Соло. Он не сразу вникает в вопрос, который задает ему Сандерс: — Вы слышите меня, Курякин? Куда вы собираетесь забрать нашего вора? — С собой, — повторяет Илья. — Ах да, Курякин. Агентов анкл больше не существует. Налогоплательщикам ваши выходки слишком дорого обходятся. Уэверли отстранили от руководства. Вот решение. Очередная бумажка в руках ЦРУшника, на которую Илья не обращает внимания. Он думает, что бумажки ему могут дать сейчас какие угодно, но в них ничего не будет сказано о причинах, по которым у него сейчас отбирают… да, друга. Доброго, чуткого, жизнелюбивого парня, с которым рядом так долго Илья чувствовал, что он не один, что есть на этом свете человек, который прикроет спину, поддержит, поможет, вытащит, развеселит и научит делать комплименты девушкам. Да, Соло умел врезать словом не хуже, чем Курякин кулаком, но против Ильи он использовал свой талант в самых крайних случаях, потому что друг. Знает слабые места, но не бьет. Напротив, оберегает. Лучший друг. Странно, что Илья так думает об американце. До встречи с Соло Илья считал, что американцы в человеческом мире — это как крокодилы в мире животных. Вершина эволюции, примитивные, живучие и беспощадные, весь смысл жизни: жрать, спать, спариться и сдохнуть. Машины потребления. Забавно, что Соло был именно таким, он любил жить со вкусом, всеми клеточками своего тела до ниточек пиджака от Армани. Жить жадно, ярко, забирать все красивое, броское, любить жизнь до звона в кончиках ловких пальцах. Легкий, солнечный. Солнце в полных горстях. Солнечная батарейка на космическом корабле жизни Курякина. Они идеально работали вместе. Они бездумно расслаблялись после заданий, сталкивая друг друга в городские фонтаны и рассекая на мопеде по ночным улицам. Иногда, правда, после такой поездки на Соло обнаруживалась чья-то чужая женская сумочка (или даже не одна), которую хмурый Курякин сдавал в полицию, как случайно найденную. Соло смущенно улыбался и оправдывался, что «оно как-то само получилось». О крокодилах после знакомства с Соло Курякин начал думать с уважением и симпатией, в конце концов, они же не виноваты, что они — крокодилы. А Наполеона он и вовсе не видел крокодилом. Скорей, демоном. Обаятельным демоном, который по классику «часть той силы, что вечно хочет зла, и вечно совершает благо». Напрашивалась именно такая ассоциация, объяснявшая как эгоистичный «специалист по неоднозначным приобретениям» может бескорыстно рисковать своей жизнью ради других, и ради чужого русского парня из КГБ тоже. «Что же нам с тобой делать, Ковбой?» — во рту горько как от плохой сигареты. — Если анкл не существует, значит, я просто заберу его с собой. - Курякин, Вы же не тупой человек, ответьте мне на простой вопрос: куда Вы его заберете? Ну же, Курякин! Поделитесь с нами Вашими планами. — Не Ваше дело, — огрызается Илья. — Нет, не мое. Это касается нашего воришки. Вы же скажете, своему бывшему напарнику, куда собираетесь его забрать? Или его это тоже не касается? До Ильи, наконец, доходит, куда клонит Сандерс. Мир треснул пополам. Или они на Западе, или на Востоке. Либо им дорога в США и в страны-сателлиты, либо в СССР и другие страны-сателлиты. Третьего не дано. В США Соло ждет тюрьма. А в СССР его тюрьма не ждет. Пока не ждет. Но в СССР… — Что, Курякин, Вам в голову, наконец, начали приходить мысли? Спросите у Соло, хочет он в Советский Союз? Что Вы! Я Вам даже дам поуговаривать нашего пижона. Расскажите ему что-нибудь хорошее про страну за железным занавесом. Я даже готов отпустить его, если он загорится этой идеей. Если он захочет в Сибирь за ворованные запонки или украденный костюм. Если он хочет стоять в очереди за туалетной бумагой. Если он готов одеваться как серое ничтожество и ходить строем. Если он сможет (подумай только, Курякин!) без приступа рвоты слышать колокола на Спасской башне. И про Сибирь расскажи, Колыму и урановые рудники. Давай, Курякин, мы тебя внимательно слушаем. Илью учили вербовать сторонников. Он знает то немногое хорошее, что думают американцы о России, умеет убеждать и заинтересовывать. Знает приемы. Он должен быть вежлив, открыт, воспитан, совершенен, красив. Представитель социалистического мира, шагающего в светлое будущее, первого в мире государства без классовых предрассудков. Он умеет убеждать даже в том, во что сам давно не верит. Но с Ковбоем это не подействует. Илья слишком хорошо знает своего Ковбоя, как дороги ему Армани и Гуччи, Рабан и Диор. И как поистине хреново ему будет в стране без брендовых костюмов и дорогих вин. «Вина… Может, Крым? Грузия? Но там не лучше чем в Париже. Советское шампанское тоже вкусное. Но этого мало». За что зацепиться? Серые мешковатые костюмы, редко вельветовые. Клетчатые рубашки фабрики Большевичка на парнях как писк моды. Многим русским это нравится. Русские минималисты. Они умеют пользоваться малым и делать из дерьма конфетку. Соло не будет изгнанником в Советском Союзе. Американского шпиона, перешедшего на сторону Советов, примут с восторженным злорадством, но жить он будет всю оставшуюся жизнь под колпаком КГБ. Его будут прослушивать круглосуточно: в туалете, в ванной — везде. Никакой личной жизни. Илья ловит себя на том, что придумывает, почему Соло не сможет жить в СССР, а не почему сможет. А должен смочь. Ведь Илья не оставит его с Сандерсом и его псами. Не имеет права. Он должен убедить. Но… Бессилие топит. Нет, Илья любит свою Родину, трепетно и страстно. Даже колонию на Колыме он предпочел бы вечному изгнанию. Лучше умереть под родным небом, под острыми морозными звездами, чем на чужбине. Сибирь — это вековые кедры, нетронутая природа, полноводные реки и сильные духом люди. Сибирь — вечный подвиг русского народа, его величие. Парады на Красной площади — это когда ты вместе со всеми, и все вместе с тобой, это гордость и торжество. Белорусские зубры, павильоны ВДНХ, звенящие стрекозы над зеленым прудом, Уральские горы под управлением Хозяйки Медной Горы. И, конечно, свобода. Не Американская свобода - заполучить всё лучшее, а русская свобода — как просторы без конца и края, которые обнимают тебя перышками осоки, головками подсолнухов, мхом с капельками клюквы и сплетением ветвей в чащобе. Свобода любить без остатка и посвятить всего себя любимому делу. Свобода защищать все, что дорого, и отдать за это жизнь. Свобода стремиться в Космос, в будущее, в прекрасные дали за горизонты, и без устали изобретать для этого приспособления. Свобода не думать о своей одежде. Ведь она — не главное в жизни. Но все это для Ильи. А у Наполеона (и Курякин это знает отчетливо, до зубной боли) есть что-то свое: Нью-Йоркские небоскребы, Лас-Вегас, каньоны, бизоны, домики на берегу океана, мыс Канаверал, Силиконовая Долина и Голливудская фабрика грёз. И все это по-своему прекрасно. Как так получилось, что они (лучшие друзья!) не пересекаются в этом мире. И нет того мира, в котором они могли бы существовать вместе. Курякин ссутуливается и замирает. Ему нечего сказать. Он смотрит как сквозь дымку на подобравшегося Соло. Наполеон прикрывает глаза. Стены трескаются и рушатся. Сандерс торжествует: — Ну же, Курякин! Или ты сам уже понял, что тебе нечего пообещать Наполеону Соло? Ты уже понимаешь, что он предпочтет тюремную камеру с педиками, а не твою Родину? Как ты мог подумать, что он тебе друг? Наивный русский. Он никогда не был твоим другом. Он ненавидит все, что тебе дорого. Эта дружба существовала только в твоем воображении. А наш вор тебя использовал как прикрытие. Как тупого телохранителя. Но это еще не все. Самое главное, что этот урод надеялся получить твой член себе в задницу. Он не против развлечься с мужчинами и просто положил на тебя глаз. А дружба только в твоей тоталитарной башке. Всё понял? Сандерс ждет. Последние слова, как ни странно, немного успокаивают Илью. Потому что это ложь. Соло был ему именно другом. Пять лет. Верным, искренним и добрым другом. Даже если он хотел чего-то другого, то он ни словом, ни жестом не обмолвился. Значит, Сандерс врет. Их хотят рассорить, догадывается Илья. Используют самый бесчеловечный метод: унижают одного перед другим, этим самым пытаются вызвать омерзение у них обоих, и закрепить на подсознательном уровне — болью. Соло непроизвольно вздрагивает на полу, каждое слово Сандерса — как удар хлыста. Наверно Соло кажется, что он неплохо держит себя в руках. Он просто не видит себя со стороны так, как видит его напарник. Илья вскидывает голову и быстро произносит, обращаясь к другу: — Ковбой, пойдем со мной. Я не знаю, что тебе обещать. Но все будет хорошо. Я буду рядом. Вообще-то Илья не ждет отклика от американского напарника. Слишком хорошо он сейчас представлял то, что дорого им обоим, и это разные вещи. Но Соло неожиданно делает молниеносное движение и подсекает громилу, стоящего слева от него. Эффект неожиданности, мучитель не успевает ничего понять и падает бесформенной кучей. Соло захватывает провод, которым его только что секли, и затягивает удавкой на шее жертвы. В горло второго громилы вонзается финка Ильи, и он падает, хрипя и дергаясь в конвульсиях. А Сандерс получает от Курякина пулю прямо между распахнутых от удивления и неверия глаз. Илья одним прыжком оказывается рядом с Соло и его еще живой жертвой: — Не можешь — не добивай, — советует он, потому что надо что-то сказать. В ответ Наполеон сжимает губы в узкую белую линию и натягивает провод, заматывая его вокруг кисти. Жертва дрыгает ногами и через пару секунд затихает. Соло отталкивает труп в сторону ногой. Илья сдергивает покрывало с кровати и накидывает напарнику на плечи, садится с ним рядом, заворачивая покрывалом, прижимая к себе. Они одни. И еще три трупа, две лужи крови и синий костюм от Гуччи, сложенный ровной стопкой. «Аккуратно сложил», — некстати думает Илья. — И что теперь? — голос у Соло неожиданно крепкий и решительный. — В Советский Союз? — Остынь, Ковбой! Я же не садист, чтобы отбирать у тебя твою Америку! Это мой номер. Ко мне пришли три ЦРУшника. Они угрожали мне оружием, я их убил в целях самозащиты. Это всего лишь еще один дипломатический скандал между нашими странами, не первый и не последний. Ядерной войны не будет. А тебя, Наполеон Соло, тут вообще не было. Ты был в своем номере, смотрел телевизор и пил хорошее вино. И у тебя будут доказательства. Я позабочусь. Илья инстинктивно поглаживает напарника, успокаивая. Наполеон уже не вздрагивает, он думает. В такие минуты Курякину нравится наблюдать за своим Ковбоем. Мысли у того движутся по причудливой траектории. И сказать сейчас он может что-нибудь интересное. Илья подталкивает: — Что, Ковбой? Говори! — Илья, а если Сандерс был прав? Если у меня не только дружеские чувства? Таким серьезным Соло бывает редко. И Илья осторожно проводит рукой ему по шее, затем по спине, а потом еще крепче прижимает к себе. — А вот наши с тобой чувства, Ковбой, вообще никого не касаются. Это наши чувства. И нам решать, какими они будут. Соло отстраняется и лукаво улыбается, как в лаборатории дяди Руди после спасения: — Хочу в Россию. Я хочу лучше знать страну, подарившую мне тебя — моего снежного ангела. А если мне там не понравится, можешь быть уверен, я найду способ перебраться обратно через Берлинскую стену. Не сомневайся во мне, Большевик! — Ну уж нет, Ковбой, — принимает вызов Илья. — На этот раз ты от меня не уйдешь!
