Sorry, dear

Сейчас Джон прекрасно понимал, как могло раздражать и мешать Шерлоку то, что другие люди думают, когда он занят. Джон прямо ощущал это, слышал, как крутятся шестерёнки в головах других, и злился, потому что не мог нормально сосредоточиться на деле. Однако он никого и никогда не просил перестать мыслить. Хотя бы из понимания того, что это некрасиво и так не принято в обществе. И сейчас бы он тоже ничего не сказал, потому что просить — господибоже — заткнуться в мыслях свою девушку — не самое лучшее, что можно было бы придумать. Хотя Мэри бы его поняла; она бы улыбнулась, прошептав: «Прости», и действительно попыталась бы перестать думать. Но это раздражало Джона ещё больше. Мэри замечательная, и она, несомненно, самое лучшее, что случилось с Ватсоном за последние два года. Понимающая, заботливая, внимательная; она никогда не перебивала Джона и уж точно не называла его идиотом в хорошем смысле. А также не говорила с ним, когда он отсутствовал, и не строчила смс-ки во время работы, и не пропадала на несколько дней, не сказав и слова, и разделяла домашние обязанности, и… была Мэри. При всех её достоинствах, это был единственный, но самый значимый недостаток. И, к сожалению, Джон осознал это слишком поздно. Ватсон сглотнул, быстро взглянув на Морстен. Она сидела рядом на кровати, касаясь бедром его, и с кем-то переписывалась. Учились вместе — вспыхнули в голове слова девушки, и большей информации Джону было не нужно. Он вновь отвернулся к книге, но больше не читал — мысли Мэри так раздражали и мешали, что он просто не мог сосредоточиться на чтении. А ведь всего пару недель назад Джон в ней души не чаял, считал её самой идеальной и прекрасной, забывался в её обществе обо всём мире… Хотя, кого он обманывает? Он никогда, совершенно никогда не переставал думать о Шерлоке. — Джон? — голос Мэри раздался внезапно и громко, отчего Ватсон невольно вздрогнул, вынырнув из своих мыслей. — Господи, ты чего? — Что? А, так, задумался, — Джон вновь сглотнул. — А. Ну ладно, — улыбнувшись, протянула Мэри и придвинулась ближе. — Ты ложишься? Джон кивнул, и Морстен хихикнула, поцеловав его в губы. Это был нежный и сухой поцелуй, который больше не значил для Джона ничего. Он не заставил его сердце дрогнуть или быть счастливым, не заставил забыться или углубить ласку. Просто касание губ. И как же оно раздражало. Мэри отстранилась от Джона и вытащила из его рук открытую книгу, аккуратно перекладывая её на свой прикроватный столик. — Тогда можешь выключить свет? Я так устала, — девушка потянулась, промычав что-то ещё — Джон не слышал, что именно. Он лишь приподнялся на локтях и, дотянувшись до светильника и выключив свет, улёгся обратно. Мэри устроилась поудобней, обняв Джона, и потёрлась щекой о его грудь. — Завтра же в семь? — сонно протянула она. — Да. — Ммм, есть вероятность, что я немного опоздаю. — Ты уже говорила. — И повторю снова, — Мэри прижалась сильнее. — Джон, я ждала этого похода в ресторан с тех пор, как ты сказал, что заказал нам столик. — Месяц? — удивился Ватсон. — Ну, да. И у тебя же весомый повод был, чтобы предложить пойти в это место. И я волнуюсь, потому что не хотела бы опоздать, но я не знаю, как сложится ситуация. Понимаешь? Джон не ответил. Он мысленно проговаривал буквы алфавита в обратном порядке, потому что сейчас Мэри думала больше, чем раньше, и это жутко, просто сумасшедше злило. Джон закрыл глаза и выдохнул. Алфавит не помогал. «Ты идиот, Джон…» — проскальзывают в воспоминаниях слова Шерлока, и Ватсон невольно улыбается. Вроде бы грубость, а сказать это таким невинным и даже ласковым тоном мог только Холмс, и больше никто. Доктор пытается воспроизвести эту фразу в голове ещё раз, и сердце вздрагивает, когда Джон вновь слышит своё имя, произнесённое голосом детектива, и затем ещё раз, и ещё, и это превращается в быстрый сердечный ритм, как если бы он пришёл домой после долгого марафона или после… секса. Сердце замирает, и в груди щемит от последнего сравнения, а в голове всё крутятся его фразы, под которые доктор начинает засыпать. В игру, Джон!.. Убийца — это крёстный, даже идиоту будет понятно, Джон!.. Ты со мной? Будет опасно, Джон… Это записка, Джон. Люди же ведь так поступают?.. Джон… «Боже, почему ты так часто повторял моё имя?»

***

Когда Мэри за завтраком случайно заговаривает о Шерлоке, Джон вздрагивает, и его вилка, так и не достигшая рта, падает на пол, звонко ударяясь о кафель. — Ой! — вскликнула Мэри, прикрыв рот руками. — Боже, прости. Я не специально… — Всё нормально, — перебивает Джон, поднимая упавший прибор и стараясь не обращать никакого внимания на вновь затрясшуюся руку и на сжавшееся отчего-то сердце. — У меня просто упала вилка. С кем не бывает? Недотёпа. Мэри успокаивается, хотя и прекрасно осознавая, что Ватсон врёт, и осторожно улыбается. — Хорошо. Тогда я… Ой, сколько времени. Мне пора… на работу, — Морстен, уже одетая и готовая к выходу, вскакивает со стула и уходит из кухни, бросив на прощание тихое: «До семи». Через несколько минут Джон слышит поворот ключа, скрип и хлопок от закрывшейся двери, и в квартире сразу становится менее напряженно и неловко. Ватсон положил на стол перед собой трясущиеся руки и закрыл глаза, стараясь унять дрожь; она передалась по всему телу — теперь Джон трясся весь. Сердце сжималось и болело, когда в голове вновь прозвучали слова Мэри, и доктор с этим ничего поделать не мог. А воспоминания как назло показывают ему его Шерлока. Вот он сидит за экспериментом, и Джон проходит мимо, слегка задевая напряженные плечи Холмса руками; тот расслабляется. А через несколько секунд произносит: — Ты что-то говорил об ужине, Джон? Вот они сидят в гостиной, смотрят телевизор. Шерлок как всегда — ну, ровно с тех пор, как начал смотреть его — комментирует действия и удивляется таким глупостям, а Джон смеётся. Они сидят слишком близко для простых соседей и друзей, но слишком далеко для чего-то более серьёзного, и Холмс, постоянно жестикулируя, задевает колени доктора настолько часто, что Ватсон уже привык. А вот они в переулке, после погони за преступником. Шерлок тогда впервые убил человека, и, как бы он ни старался скрыть свой ужас за безразличием, Джон сразу понял, что соседу плохо. Объятия и тихие нашептывания о том, что всё хорошо и будет ещё лучше, — это было первым, что пришло в голову доктора. Правда, когда Джон притягивал Шерлока к себе, нежно обнимал, водя рукой по напряженной спине, и даже, кажется, поцеловал его в висок, он никак не ожидал, что единственного в мире консультирующего детектива будет бить мелкая дрожь и он заплачет. И сердце доктора сжалось ещё сильнее, когда он вспоминал об этом; Джон открыл глаза, больше не в силах выносить прошлых видений, которые накатывали на него будто волны. И тут же ему померещилась сидящая напротив Мэри, скромно улыбающаяся и читающая газету с громким заголовком о невиновности Шерлока на первой полосе, и Джон не выдерживает, резко вскакивая со стула. Доктору хочется кричать, и кричать настолько сильно и громко, чтобы на следующий день охрипнуть, чтоб болело горло и соседи вызвали патруль, приняв это за убийство; чтобы услышал каждый и понял, как именно Джону плохо. Он больше не может так.

***

Понимание того, что ему нравится Шерлок, пришло к Джону случайно; он в тот день забирал вещи — и свои, и Холмса — из стирки и аккуратно их складывал, чтобы разнести по комнатам. Свои Ватсон сложил быстро, как делал это постоянно, а Шерлока — медленно и осторожно, словно одежда была сделана не из ткани, а из чего-то хрупкого. И улыбался Джон всё это время так глупо и радостно, а потом, когда осталась лишь одна рубашка, повинуясь каким-то мыслям, показавшимися на тот момент правильными и верными, он поднёс её к лицу. Пахло Шерлоком, но больше стиральным порошком, конечно, и от этого слегка кружило голову. Джону стало интересно: а все ли вещи соседа пахнут… так? И он проверил. Но после в ужасе отскочил, не веря в то, что он только что делал; поклялся, что никогда больше такого не повторит и что никому — и уж точно самому Шерлоку! — не скажет о том, что ему нравится Холмс. Вернее, его запах. И лицо. И скулы, и черные волосы, и этот его сексуальный голос, и улыбка, и ласковое «идиот», и… он сам. Да, Джон никому не хотел признаваться, что ему нравится Шерлок. Однако когда он осознал свою любовь, об этом хотелось кричать всем и каждому, чтобы знал весь мир! И единственное, что останавливало в этот момент Джона, это Мэри и смерть самого Шерлока. Это, можно сказать, было забавно: понять свои чувства только после кончины любимого. И то не сразу даже, а спустя два года, но, видимо, раньше это было не нужно. Да и к чему бы привела Джона эта любовь? Взаимности-то он всё равно получить не смог бы. Да и вряд ли когда-нибудь получит… И Джон грустно улыбается, глядя в зеркало и завязывая галстук. От этого ещё больнее. «Боже, это невыносимо!»

***

В ресторан Джон приходит раньше, где-то за полчаса до семи, и сидит, разглядывая винную карту и не представляя, чем дальше себя занять. Мэри всё же удалось уйти с работы раньше, она позвонила и должна прийти вот-вот — Морстен тоже, как и Ватсон, не любила опаздывать, предпочитая ожиданию других своё — и Джон хотел побыстрее уже со всем разобраться. Официант, подошедший буквально только что, уже начинает раздражать. Французский и чересчур пафосный акцент, будто этот человек знает всё обо всех и намного лучше других — ещё больше. Ведь так иногда говорил Шерлок, когда притворялся кем угодно, но только не собой, а от этого ещё больнее было сердцу. Официант что-то говорит о шампанском — «оно удивляет», кажется — и Джон, желая поскорее избавиться от ненужного общества, кидает: — Тогда удивите меня. Официант отвечает, недовольный чем-то, и уходит. А у Джона трясутся руки, и кажется, что это замечают все, и от этого страшнее. Однако, когда приходит Мэри и медленно садится напротив, Ватсон понимает, что страшнее, чем сейчас, сегодня не будет. — Прости, что так долго, — Морстен мило улыбается и, когда Джон не отвечает ей, спрашивает. — Всё хорошо? — Да, — кивок. — Да, всё в порядке, лучше не бывает. Девушка смеётся, и ей натянуто улыбаются в ответ. — Ясно. Так о чём ты бы хотел поговорить? — Эм. Кхм, Вина? — Джон сглатывает, стараясь оттянуть разговор как можно дольше, но Мэри лишь отрицательно качает головой. — Нет, я пью только воду, спасибо. — Правильно. Наступает неловкая пауза; Морстен кашляет. — Ну? — Что? А, да. Мэри, слушай, эм. Мы вместе недавно… — Продолжай, — растягивает девушка, чуть поддаваясь вперёд, и Джон вздрагивает. Наверняка она сейчас думает о предложении руки и сердца, но из-за этого становится труднее начать. — Мэри, я… — Джон сглатывает, продолжая говорить ещё более тихо, чем раньше. — Прости меня, боже, но я так больше не могу. Кто как не ты знает, что эти два года были для меня непростыми. И встреча с тобой перевернула мою жизнь. Но… но не в том, о котором ты подумала, смысле. Да, ты… эм, я, господи, наша встреча действительно помогла мне. Только вот я не имею в виду то… — Что ты меня полюбил? — заканчивает Мэри. — Ты имеешь в виду, что наша встреча перевернула твою жизнь, но не заставила тебя… полюбить меня? — Да. Нет. То есть, — сбивается Джон, пытаясь подобрать правильные слова, — как бы сказать, я любил тебя, но не так, как должен был бы любить мужчина женщину, скорее, как брат сестру. Но любил! Боже, Мэри, прости… — Хорошо. Но… но тогда почему? Что именно я изменила? Джон смотрит в глаза Мэри и улыбается, отвечая просто и кратко: — Всё. А затем дыхание перехватывает, учащается сердцебиение, и он начинает быстро-быстро говорить: — Только благодаря нашей встрече я смог осознать то, что не осознавал сколько времени. Прости, что, возможно, я разбиваю твои надежды, но я… Это будет странно звучать, но я не могу быть с тобой. Боже, Мэри! Ты замечательная, ты чудесная, ты прекрасная, но… — Джон замирает, а затем тихо и нежно произносит, улыбаясь уголками губ, — я люблю Шерлока. Сбоку раздаётся звон, как если бы упала стеклянная ваза, и Ватсон оборачивается. Да, действительно упала, но только не ваза, а бутылка шампанского, и официант, по-видимому, уронивший эту самую бутыль, собирал осколки, низко опустив голову. Темные кудри скрывали от гостей лицо, и руки у мужчины тряслись. Почему-то этот парень напомнил Джону Шерлока, а его дрожь и неловкость, не свойственная работникам такого места, заставили побеспокоиться. — Что с Вами? — Ватсон тут же опускается на колени рядом с официантом и берёт его трясущиеся руки в свои. — Вам плохо? Но мужчина только качает головой, что-то лепеча на французском, и, отдёргивая руку, вскакивает, умудряясь сделать это так, чтобы Джон не увидел лица. — Прошу прощения, со мной всё в порядке. Я просто не выспался, — быстро тараторит он и убегает куда-то, скрываясь в толпе поднявшихся с места гостей. Джон ещё долго сидит так, на коленях, вспоминая, как держал парня за руку. И, может, большую роль здесь сыграла именно похожесть официанта на Шерлока, но пульс Ватсона ускорился, а щёки покрыл предательский румянец. — Я люблю Шерлока Холмса, — вновь признался Джон, усаживаясь обратно за стол, и Мэри лишь медленно кивнула на это.

***

Криков не было, как и истерик со слезами; Морстен поняла Джона, сказав, что она догадывалась о чувствах доктора с самого начала и просто… надеялась на лучший исход, а потом, посидев ещё немного, встала и, извинившись, покинула ресторан. Джон же думал, что, даже будучи не рядом, Шерлок умудрился испортить ему отношения. Однако на этот раз жалеть об этом не хотелось.

***

Джон бродил по ночному Лондону уже несколько часов, даже не задумываясь о своём маршруте; он шёл, куда глаза глядят, и оглядывал дома. Да уж, давно Ватсон так не гулял. И давно не проходил по этой улице. Бейкер-стрит — гласила одна из табличек на здании, и сердце замерло. А вместе с ним замер и Джон. Боже, два года, целых два ужасных, кошмарных года Ватсон не бывал здесь, а улицы не изменилась. Только фонарь перед 221В мигает, да небольшой магазинчик прикрыт на ремонтные работы. А так — всё осталось как раньше. Даже запах из пекарни и тот такой же, каким его помнил Джон. Хочется грустно улыбнуться и пройти мимо, уйти, но что-то держит, будто просит постоять ещё чуть-чуть. И доктор стоит и стоит до тех пор, пока к нему не подбегает мальчишка в рваной рубашке и не протягивает какой-то конверт, тут же скрываясь меж домами. Джон начинает истерически смеяться. Группа бездомных Шерлока, ну конечно! Он ждал именно их! Только не говорите, что это снова счета за то, что сделал Холмс давным-давно, или какое-то его глупое задание, которое выполнили только сейчас! Ведь только такие посылки эти бездомные и приносили Ватсону последние два года, с тех пор, как… Но Джон не позволяет себе закончить мысль, тут же разрывая конверт и принимаясь за его содержимое. Письмо, как необычно — усмехается доктор, принимаясь за чтение, однако не успевает он осознать и строчки написанного, как тело охватывает дрожь. Почерк Шерлока. И его манера письма. Это. Чертово. Гребанное. Его. Письмо. О Боже… Сердце ускоренно бьётся, стуча о ребра, в ушах звенит, а дышать становится труднее. Этого не может быть, этого не может быть, этого не может быть! — хочется закричать Джону, но голос не поддается. Он не может сказать ни слова, будто потерял способность говорить. Он не может здраво осознавать, что происходит. Он читает, и ком встаёт в горле. Джон, прости меня. Раньше я не мог быть здесь, как и не мог сказать тебе об этом. Поверь, тогда было нельзя, но я очень хотел во всём сознаться. Каждый день думал о том, чтобы бросить всё и вернуться. К миссис Хадсон, Лестрейду, на Бейкер-стрит… к тебе. Но я не мог. Тебя бы убили, если бы я дал волю эмоциям. Но и не только тебя: убили бы самых близких и любимых мне людей, а я не мог этого допустить. Только не тогда, когда они у меня появились. Но сейчас я могу вернуться, сейчас я могу быть рядом. Сейчас я могу тебе всё рассказать, ответить на каждый твой вопрос! Я не утаю от тебя ничего, я могу сейчас это сделать, Джон! Прямо сейчас! Я смогу вытерпеть всё, что ты захочешь мне сказать, и, если тебе будет легче, может ударить меня так сильно, как только подымется рука. Хотя я знаю, что меня ты никогда не ударишь… Это странно, но правда. Ты же не ударишь, да? Даже за то, что я пропал и не говорил ничего?.. Но для этого просто обернись назад. Только поверни голову и… прости. Пожалуйста, прости меня, Джон Хотелось плакать. Громко, чтобы слышал каждый, и без остановки. Надрывать голос от беззвучных рыданий и криков. Хотелось обернуться, но Джон не мог этого сделать. В ушах звенело, и сердце не слушалось, только отчаянно стучало, отдаваясь болью в висках. — Джон, — раздалось сзади, и доктор вздрогнул. Послышались тихие и осторожные шаги. Один, второй, третий, и вот, он уже стоит невероятно близко, дышит в затылок, протягивает руки, но так и не прикасается. А Джона трясет, когда ему говорят шепотом, почти на ухо: «Прости», и он не выдерживает. — Да пошёл ты к черту! — срывается Ватсон, резко оборачиваясь назад и врезая Холмсу так сильно, как это вообще было возможно. Шерлок покачивается, явно не ожидавший удара — по крайней мере такого сильного — и держится за зудящую скулу. Она покраснела, а руки Джона болят, но он не обращает на них внимания, лишь делая шаг ближе к Холмсу. — Как ты мог?! — кричит он, и было плевать, что их слышат все и что сейчас ночь. Голос срывается, Шерлок пытается что-то сказать, но Джон его не слушает — у него истерика. — Я… я ждал два гребаных года! — вырывается у доктора. — Ты хоть представляешь, через что мне пришлось пройти, что мне пришлось сделать, чтобы не последовать, ты, чертов придурок, за тобой на тот свет?! Ты хоть знаешь, как я жил всё это время?! Нет?! Тогда какого дьявола ты вновь врываешься в мою жизнь! Почему, Шерлок Холмс?! Зачем?! Тебе так нравится доставлять мне боль?! — Джон подходит ближе, притягивая детектива к себе за грудки и продолжая кричать как раньше. — Ты хотя бы знаешь, чего мне стоило забыть тебя?! — Я слышал, Джон, — сипло перебил Шерлок, и Джон, не ожидавший такого ответа, опешил. — Слышу сейчас, слышал тогда и буду слышать всегда. Тебе интересно, что именно? — Ты, чертов придурок! — шипит Ватсон, сильнее сжимая ткань в руках. — Будь ты хоть самым гениальным человеком за всю историю мира, но ты всегда будешь идиотом: мне плевать на то, что ты скажешь и что ты услышал! Я не буду это слушать! — Но ты же слушаешь. И я слушал, — Шерлок сглатывает и облизывает губы, глядя в глаза доктору. — Я хотел всё спланировать лучше, высчитать все вероятные исходы, но я очень хотел увидеть тебя… снова. Я хотел услышать тебя, но, правда, ожидал чуть более другой встречи. — Ожидал, — повторяет Джон и хмурится. — И чего же ты ожидал? — Того, что ты повторишь свои слова. Те, что ты сказал несколько часов назад. — Что? Неужели ты думаешь, что я помню… — начал было уже Джон, но замер. Господи. Официант, этот акцент, то недовольство, те попытки скрыться… Господи! Джон сглатывает. Получается, Шерлок хотел вернуться ещё тогда, в ресторане. Он хотел удивить его, но затем… передумал. От понимания причины сердце забилось ещё быстрее, а дыхание перехватило. Щеки покраснели. Взгляд Джона быстро метнулся к покусанным губам Шерлока и обратно, к глазам, и Ватсон облизнулся. — Вам плохо? — осипшим голосом повторяет Джон, и Холмс улыбается. Доктор, сглатывая, ослабляет хватку на грудках и просто держит руки на груди детектива. — Это было чуть раньше, — Шерлок поддается вперёд, сощуривая глаза и обдавая жарким дыханием губы Джона. — Что с Вами? — Ещё немного раньше, — произносит Шерлок, ещё чуть сократив расстояние. Боже, они теперь дышат друг другом, и это кажется невероятным, потрясающим, сумасшедшим, самым великолепным. Но Джон хочет ещё больше. — Я, кажется, люблю Шерлока Холмса, — тихо шепчет доктор, почти не слыша себя. — Без кажется, Джон, — нежно улыбается детектив и быстро поддаётся вперёд, пока его губы не находят губы Джона и не целуют их так отчаянно и жадно, как только можно было бы представить. И доктор отвечает, обнимая детектива за плечи и притягивая его к себе сильнее, и стонет в поцелуй. От всего этого болят и жгутся губы, и Шерлок целует своего доктора так, словно боится потерять, словно Джон — самое главное сокровище во всем мире. И они пьянеют от близости друг друга похлеще, чем от самого крепкого вина. И это просто прекрасная, восхитительная, самая лучшая вещь, что только с ними происходила. Они отрываются друг от друга только тогда, когда воздуха им перестаёт хватать и в легких — или в сердце? — слегка побаливает. Губы жгутся, всё горит, тело пылает: Шерлок здесь, Шерлок жив! Шерлок его целует! И от понимания этого Джону хочется реветь, но он только тихо произносит, пытаясь выровнять сбившееся дыхание и прикасаясь своим лбом ко лбу Холмса: — Я люблю Шерлока. Без кажется. Я люблю этого болвана. И я буду любить тебя ещё долго. — Я знаю, Джон. Я тоже, — Холмс берёт лицо Джона в свои руки и медленно целует его холодный нос, покрасневшие щеки и лоб, гладкую линию подбородка… Целует его лицо, медленно повторяя, будто зачитывает мантру: «Прости, дорогой, прости за то, что я такой идиот, больше не буду, прости…» И Джон только улыбается. Он не мог долго злиться, тем более на Шерлока, тем более сейчас, тем более, когда его так нежно целуют и обнимают. Он просто не может. Он просто любит

The end