Страна радуг

Жоффрей проводил ее мрачным взглядом и выругался сквозь зубы. Уму непостижимо! Она не только открыто пошла на конфликт с ним, но и, казалось, намеренно выводила его из себя. Но черт возьми, как же она была хороша! На мгновение он вдруг снова увидел в ней ту неприступную молодую девушку из знатного рода, которая много лет назад с таким же упрямым и напряженным видом вошла в его тулузский дворец. Более того, ему представился ослепительный образ блестящей светской дамы, какой она была в Версале. «Самая прекрасная из придворных дам, — рассказывали ему, — больше королева, чем сама королева». В один момент он мысленно сорвал с нее тяжелые, грубые одежды и увидел ее себе во всем блеске, в ярком свете люстр, с обнаженной, белой, как снег, спиной и безукоризненными плечами, с драгоценным ожерельем на шее, представил, как она горделиво выпрямляется — так же грациозно и надменно, как несколько минут назад. И это было невыносимо… Уже почти рассвело, а он все не мог сдвинуться с места и вернуться в свою каюту. Тысяча мыслей теснилась у него в голове, а сердце рвалось на части от желания одновременно броситься за ней, обнять, прижать к себе и накричать, ударить, выплеснуть всю ту злость, что владела им. Постепенно до него доходил смысл сказанного ею. В пылу ссоры ему хотелось побольнее задеть ее, унизить, отомстить за те слова, что она сказала ему вчера. А теперь истина постепенно открывалась перед ним - она бунтовала против короля из-за него, была низвергнута на самое дно жизни после его ареста, который, как ни горько признавать, действительно произошел в некоторой степени и по его вине, бродила в отчаянии вокруг костра, не желая жить без него... Жоффрей и не подозревал, какие чувства по отношению к нему владели сердцем этой женщины. Ему казалось, что если он исчез из ее жизни, то она быстро утешилась и забыла его. А оказалось, что она все эти пятнадцать лет так же невыносимо страдала в разлуке, как и он. И маршал... Неужели он мог ненавидеть ее? Ее, воплощенную женственность и красоту... Немыслимо! Потом он задумался о тех упреках, что она бросила ему. Несомненно, то, что он не известил ее о том, что жив, давало ей право выйти повторно замуж, она была права, но все же то, что он мог осознать умом, не принимало в качестве оправдания его сердце. Ее бунт против короля вообще казался ему сумасшествием, но сумасшествием, на которое она пошла опять же из-за него... Упрек насчет Кантора был самым тяжелым и справедливым. Тут он понимал, что действительно нисколько не подумал о ее материнских чувствах, о глубине которых и не подозревал, пока не увидел ее вместе с Флоримоном, заботливую и любящую, а главное, любимую и оберегаемую им. Между сыном и матерью была нерушимая связь, которая, скорее всего, была у нее и с Кантором, а он собственными руками разрушил ее и вверг Анжелику в неописуемое горе. И как же теперь объяснить ей, что, желая вернуть сына, он думал только о ней, отчаянно надеясь обрести хотя бы частичку той огромной любви, что цвела между ними в Тулузе... Его почти не задело напоминание о его похождениях на Средиземном море, он не считал их чем-то серьезным, они были скорее данью уважения традициям Востока, сластолюбивого и благоволящего к эффектным жестам и красивым легендам. Ему нравился азарт торгов, нравилось под великолепной телесной оболочкой открывать в этих униженных женщинах робкий огонек души, видеть, как они оживают. В их объятиях он отдыхал, обретал мимолетное забвение, порой в наслаждениях, которые они ему дарили, даже была прелесть новизны. Они быстро привязывались к нему, становились беззаветно преданными. Прелестные, изящные игрушки, которыми он недолгое время развлекался, лаская их, узнавая их ближе, или красивые дикие животные, которых ему нравилось приручать. Однако, одержав победу, он быстро терял к ним интерес. Он познал слишком много женщин, чтобы хоть одна из них могла крепко привязать его к себе. И конечно же, сложно было увидеть личность в ограниченных и полностью покорных мужской власти одалистках, созданных для утех. И вдруг он осознал, как сильно и глубоко оскорбил своими упреками и колкостями Анжелику, женщину благородную и гордую, привыкшую самостоятельно принимать решения и руководить событиями собственной жизни. В своем вынужденном одиночестве она приобрела качества, свойственные мужчине - отвагу, независимость, уверенность в себе. Черт возьми, она была слишком умна для женщины! Дойдя до этой мысли, Жоффрей де Пейрак обхватил голову руками и сказал себе, что ничего, абсолютно ничего не понимает ни вообще в женщинах, ни в своей собственной жене. Он осознал, что за последние несколько минут обвинил ее и в том, что она глупа, и в том, что чересчур умна, в том, что она слишком женщина, и в том, что чрезмерно сильна и деятельна, словно мужчина, — и вынужден был признать, что весь его картезианский рационализм, который ему так нравилось считать своей жизненной философией, в конечном счете оказался бессилен, и что он со всем своим здравым мужским умом не способен разобраться в себе самом. Но оставался еще Берн. И если он был готов простить ей все, ослепленный радостью, что она не погибла в пустыне, что она здесь, рядом с ним, то ее склонность к этому гугеноту была выше его понимания. Особенно его выводило из себя, что Анжелика с ослиным упрямством пыталась заставить его признать ее право на привязанность к другому мужчине, которое она называла дружбой. Лукавила ли она? Насчет чувств Берна к ней он не сомневался, торговец был без ума от нее, а она... Что он мог предъявить ей? Что она ухаживала за раненым? Что ласково говорила с ним, беспокоилась за его жизнь? Если дело обстояло подобным образом, то она должна была быть жутко оскорблена его намеками на ее отнюдь не дружескую связь с этим купцом. Какая непростительная оплошность! Он совсем разучился с уважением относиться к чувствам женщин, читать самые сокровенные тайны в их сердцах. Да, Средиземное море - плохая школа в этом плане... Что ж, приходилось признать, что все, что он мог поставить в вину Анжелике - это то, что она слишком красива, слишком обольстительна, и ни один мужчина не может устоять перед ней. В нем говорили сейчас ревность и первобытный инстинкт собственника. Его возмущенное сердце кричало: «Неужели ты не могла жить так, чтобы сохранить себя для меня?!» И понимал, что такие мысли были больше под стать пылкому юнцу, а не ему, зрелому мужчине, повидавшему все в этой жизни. Еще два дня назад он сходил с ума от счастья, что она жива, что совсем скоро он обнимет ее, увидит ее сияющие радостью глаза, когда она узнает, кто скрывается под маской Рескатора, а сегодня он язвил и насмехался над ней, женщиной, которую отчаянно любил. Поистине, он просто безумец! Решено, завтра он поговорит с ней. Она его жена и не заслуживает такого неуважительного отношения к себе с его стороны. Завтра он постарается загладить свою вину и заставить ее позабыть о тех несправедливых упреках и оскорблениях, которыми он осыпал ее. И тут наконец взошло солнце, золотистые лучи которого разукрасили безмятежную лазурь успокоившегося за ночь океана, волны понесли корабль навстречу новым берегам, и казалось, что новый день сам собой разрешит бурю минувшей ночи, ведь темнота, как известно, - плохой помощник во всех делах, кроме любовных. Пейрак слегка улыбнулся - этот ослепительно красивый восход стал для него знаком, что тени прошлого отступили... *** Анжелика, словно во сне, вернулась на пушечную палубу и легла, закутавшись в одеяло, которое передал ей муж, около Шарля-Анри. Все вокруг спали, слышалось только ровное дыхание нескольких десятков людей и шум моря за бортом. Она была полностью опустошена. Не такого Жоффрея она помнила, не так представляла их разговор о прожитых в разлуке годах. Что за демон вселился в него? Казалось, ему доставляло удовольствие терзать и унижать ее, но все же она чувствовала, что за этим стоит скорее уязвленная мужская гордость, чем презрение по отношению к ней. Особенно ее задело равнодушие к бунту, который она подняла против короля. Годы, которые она провела в борьбе, отчаянии и ненависти, он перечеркнул равнодушным: "Вы всегда были сумасбродкой... Никто не требует от женщин героизма...". А ведь я могла уступить королю, внезапно подумалось ей. И сейчас была бы на вершине, окруженная почестями и роскошью, а не плыла бы на пиратском корабле в неизвестность с человеком, который не уважает меня настолько, что готов отдать другому. Права ли она была? С того дня, как она узнала, что Жоффрей жив, она только и делала, что совершала глупости, которые влекли за собой множество бед, обрушивающихся на ее голову и головы ее детей. Стоило ли ей совершать эту безумную поездку на Средиземноморье, ввязываться в мятеж, идти на конфликт с королем? И она с грустью осознавала, что будь у нее возможность вернуться в прошлое, она поступила бы точно так же, потому что просто не могла иначе. Ее безумная любовь к мужу была послана ей Богом, как дар... Или как наказание... Но отказаться от нее она не могла. Без нее она была бы уже не Анжеликой, а марионеткой при дворе его Величества короля-Солнце... Что ж, они высказали друг другу все. Больше добавить было нечего, оставалось только осмыслить и принять то, что мучило их обоих и вызывало неприятие друг в друге. Сумеют ли они преодолеть свои разногласия, окажется ли их любовь сильнее упреков? Она вдруг улыбнулась. Стены самые непреодолимые, из-за которых она тщетно звала Жоффрея, ломая руки, те стены, имя которым — разлука и смерть, уже рухнули. А то, что их разделяло сейчас — все это пустяки. Они исчезнут сами собой. И от сознания, что мечта, так долго жившая в ее душе, стала явью, все ее существо охватило ликование. Он жив! И он любит ее, она точно знала это. Все остальное не имело значения.Совсем скоро их любовь возродится. *** Утром дети гугенотов играли на палубе. Пейрак с капитанского мостика наблюдал за ними. Его взгляд постоянно устремлялся к сыну и сердце его переполнялось гордостью и радостью. Он видел, какой Флоримон ладный, красивый, жизнерадостный. То и дело слышались взрывы его заразительного смеха и мелькали обнаженные в улыбке белоснежные зубы. Шапку непокорных черных кудрей трепал ветер, сильные руки подкидывали брата в воздух, а тот верещал от радости. Это была настоящая семья, семья, где все любили друг друга, но в которой не хватало отца. Так же, как и им с Кантором не хватало жены и матери. Он спустился на палубу и направился к ним. Дети испуганно замолчали при его появлении, младшие спрятались за старших. Жоффрей подошел к Флоримону и слегка кивнул. - Мессир де Пейрак. - Монсеньор. - Я хотел сказать вам одну вещь. В Бостоне я слышал о вашем отце. Он заказывал на тамошних верфях корабль. Мальчик радостно вскрикнул. - Я так и знал! Я должен немедленно рассказать об этом матери! Пейрак удержал его. - Не спешите. Нам плыть еще несколько недель, успеете, - он усмехнулся кончиком рта. - Скажите, а что вы знаете о нем? Возможно, это поможет вам в поисках. - Он был ученым и занимался горным делом. Добывал золото и серебро. - Подумать только! Неплохое занятие! - Да, - Флоримон уловил в голосе Рескатора иронию, но решил не обращать на нее внимания. Его переполняла радость, глаза его возбужденно блестели. - И я тоже хочу узнать все тайны земли, как отец. В коллеже я увлекался химией, за что меня нещадно ругали святые отцы. Шарль-Анри вдруг проговорил, обращаясь к брату: - А ты помнишь, как мы запускали ракету? А Барба ругала нас? Зато мама смеялась. Жоффрей вдруг вспомнил, как заливисто хохотала Анжелика в Тулузе и ее смех серебряным колокольчиком разносился по Отелю Веселой науки. А теперь она даже не улыбается, словно из ее сердца навсегда ушла радость. Бедная девочка, сколько же она выстрадала, а он своими язвительными и злыми словами причинял ей еще большую боль. Потом он посмотрел на мальчиков и вздрогнул. Флоримон сидел на корточках перед Шарлем-Анри и высыпал перед ним по щепотке какие-то порошки из аккуратно надписанных мешочков. — Как называется это желтое вещество? — Сера. — А это серое? — Чилийская селитра в кристаллах. — Отлично, сударь. Вижу, что вы внимательны. А этот черный порошок? — Древесный уголь. Ты его просеял сквозь шелк. — Прекрасно, но вы не должны говорить «ты» вашему преподавателю! - Флоримон, - слегка дрогнувшим голосом произнес Пейрак и опустил руку ему на плечо. - Флоримон... - Да, монсеньор, - выпрямился юноша. Жоффрей не знал, что сказать. Ему хотелось прижать к себе сына, взъерошить ему волосы, но он понимал, что сейчас не время и не место. Тогда он проговорил: - У меня тоже есть сын, чуть помладше вас. - Он живет в Америке? - Да, учится в университете. - Бедняга, - от души посочувствовал незнакомому мальчику Флоримон. - Я так ненавидел коллеж иезуитов, куда отправила меня матушка. Сборище глупцов и ханжей. Граф от души расхохотался. Он полностью разделял мнение сына. - Но без образования вам никогда не стать ученым, как ваш отец. И уверяю вас, Гарвард намного лучше, чем самый замечательный французский коллеж. - Посмотрим, - беспечно махнул рукой Флоримон. - Сначала надо найти отца. Скрывая волнение, Пейрак наклонился к Шарлю-Анри. Плоть от плоти его жены и другого мужчины. Сможет ли он принять его? Не станет ли он помехой их отношениям? Мальчик слегка смущенно смотрел на грозного пирата, пристально рассматривающего его, а потом робко спросил: - А можно мне немного побыть матросом? - Что? - Ну, залезть на ванты? - Шарль-Анри просительно взглянул на него. И тут в сердце Жоффрея что-то дрогнуло. В самом деле, в чем виноват невинный ребенок? В том, что судьба сложилась так, а не иначе? Его отец умер, мальчик сирота, так почему бы ему не проявить благородство и не взять маленького маркиза под свою опеку? Он подхватил Шарля-Анри на руки и подсадил на руслени. - Ну что же, месье, вы приняты в команду! - Я теперь пират? - глаза мальчика загорелись. - Даже и не сомневайтесь! Самый грозный из всех ныне живущих - слово капитана! А теперь вперед! Мальчик с ловкостью обезьянки начал карабкаться по нижним вантам. Он был так счастлив, что едва увидев Анжелику, выходящую из дверей нижней палубы, закричал: - Мама, я теперь пират! Монсеньор Рескатор принял меня в команду! Пейрак обернулся. Она стояла в нескольких шагах от них, кутаясь, как и вчера, в темную шаль. Он снял шляпу и склонился перед ней в низком поклоне. Она едва кивнула ему. Потом проговорила: - Шарль-Анри, немедленно слезай! Ты упадешь! Мальчик надулся, но не посмел ослушаться мать. Флоримон помог ему спуститься на палубу. Повисло тяжелое молчание. Анжелика упорно отводила глаза, но Жоффрей видел, что они окружены темными кругами после бессонной ночи, а сама она была бледна и около губ залегла горькая складка. Он почувствовал острый укол совести. - Сударыня, - тихо проговорил граф, подходя к ней. - Я сожалею о своей вчерашней несдержанности. - Сожалеете? - она наконец-то взглянула ему в глаза. - Да. Я был возмутительно груб с вами. Она покачала головой. - Да, и это было так на вас не похоже... - Оправданием мне может служить только то, что я слишком давно борозжу морские просторы в компании самых отпетых негодяев и совсем позабыл о светской галантности. Он взял ее руку и поднес к своим губам. В это время дверь на нижнюю палубу снова распахнулась и на пороге появился мэтр Берн, опирающийся на господина Маниголя. Пейрак тотчас нахмурился. - Монсеньор Рескатор, - окликнул его купец. - Да? - всем своим видом граф излучал высокомерие и неприступность. Сейчас он, как никогда, походил на пирата, опасного и безжалостного. - Вчера у нас вышло... недоразумение, - с трудом выдавил из себя гугенот. - Вы поступили благородно, отпустив меня. - Я не сражаюсь с ранеными и безумцами, - холодно ответил Пейрак. Глаза Берна блеснули яростью, но, посмотрев на Анжелику, он взял себя в руки. - Я приношу вам свои извинения за то, что сломал дверь в вашу каюту. Но мой поступок был продиктован исключительно заботой о сударыне Анжелике. - Я думаю, сударыня Анжелика в состоянии сама о себе позаботиться, - язвительно проговорил граф. - Я бы не был так уверен. Она всего лишь слабая женщина и ей требуется защитник. Так вот, монсеньор, я хотел бы, чтобы вы, как капитан корабля, сочетали нас с ней браком, а потом нам даст благословение пастор Бокер. Анжелика вскрикнула и поднесла руку ко рту. Жоффрей даже не удостоил ее взглядом. - Как вам будет угодно, сударь, - наконец проговорил он таким ледяным тоном, что у Анжелики похолодела спина. - Вы можете подойти ко мне в любое время и я сделаю соответствующую запись в бортовом журнале. Потом он резко развернулся, и широкими шагами удалился. Анжелика с отчаянием смотрела ему вслед. Теперь все пропало! Он никогда не простит ее. Она обернулась к мэтру Берну: - Вы нарочно это сделали? Вы ведь даже не спросили моего согласия! - Вы станете моей женой, - твердо сказал гугенот. - Это единственная возможность защитить вас от вас же самой и не позволить совершить глупость. Если вы уступите этому пирату, вы навсегда лишитесь уважения к себе и чувства собственного достоинства. К чему вам разрушать свою жизнь ради человека, стоящего вне закона и относящемуся к женщинам в лучшем случае как к красивым игрушкам, созданным исключительно для удовлетворения его желаний? - О Боже, что вы говорите! Вы совсем не знаете его! - выкрикнула Анжелика. - А вы? - он заглянул ей в глаза. - Вы хорошо знаете его? И можете опровергнуть мои слова? Анжелика закусила губу. Перед ней снова промелькнули все события вчерашней ночи. Могла ли она похвастаться, что хорошо знает человека, которым стал ее муж? В словах мэтра Берна была доля правды, она не могла отрицать этого, но и согласиться с ним она тоже не могла. - Сударыня Анжелика, я не прошу вас дать ответ прямо сейчас. Подумайте. И решите, что для вас лучше, - тихо проговорил торговец. Она отвернулась от него и смахнула с ресниц невольные слезы. А потом, ни слова не говоря, ушла обратно на нижнюю палубу.